Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Концепция когнитивной истории Ольги Михайловны Медушевской : приглашение к дискуссии

Марина Федоровна Румянцева

канд. ист. наук, доцент
кафедра теории и истории гуманитарного знания
Института филологии и истории Российского государственного гуманитарного университета

Концепция когнитивной истории Ольги Михайловны Медушевской, последовательно разрабатывавшаяся Ольгой Михайловной на протяжении всей ее творческой жизни, и особенно с начала 1990-х гг. [1], получила концептуальное оформление в ее последней книге и ряде статей [2]. Концепция вызревала медленно и буквально в последний год жизни Ольги Михайловны произошел эпистемологический прорыв, ставший отчасти неожиданным даже для ее ближайших коллег, с которыми она часто обсуждала различные теоретические вопросы и методологическую составляющую разнообразных, но в первую очередь — источниковедческих, исследовательских практик.

Так получилось, что книгу «Теория и методология когнитивной истории», в которой концепция изложена целостно и развернуто, мы получили в завершенном виде [3] уже после ухода автора. Не люблю образных выражений в научном тексте, но здесь — для точности выражения мысли — скажу: Ольга Михайловна оставила нам ряд эпистемологических загадок — эпистемологических проблем, ответы на которые мы уже были лишены возможности с ней обсудить.

В самом начале нашей дискуссии мне бы хотелось сформулировать эти проблемы. И сразу же подчеркну: в данном случае я не преследую цель сформулировать вопросы для целостного и системного изучения концепции. Надеюсь, что «круглый стол», посвященный 90-летию со дня рождения Ольги Михайловны Медушевской, продвинет нас по пути такого осмысления. Я формулирую сейчас только те вопросы, которые меня субъективно интересуют в первую очередь. Однако, на мой взгляд, без ответа на них невозможно и целостное, системное, в контексте современного науковедения изучение концепции когнитивной истории.

Первый вопрос. Всем, кто знаком с научным творчеством Ольги Михайловны Медушевской, и особенно тем из нас, кто часто слышал ее устные выступления (особенно на заседаниях Ученого совета РГГУ), хорошо известно, что Ольга Михайловна постоянно апеллировала к концепции А.С. Лаппо-Данилевского (1863–1919), которому приходилась «научной внучкой»: ее непосредственный учитель Александр Иванович Андреев (1887–1959) был учеником Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского. В книге «Теория и методология когнитивной истории», характеризуя современную (2007 год) ситуацию в историческом познании, Ольга Михайловна пишет: «Профессиональное сообщество историков находится в ситуации смены парадигм…» И далее: «По отношению к философии исторического познания следует говорить не столько о смене, сколько о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм. Одна из них, неотделимая от массового повседневного исторического сознания, опирается на многовековую традицию и в новейшее время идентифицирует себя с философией уникальности и идиографичности исторического знания, исключающего перспективу поиска закономерности и видящего организующий момент такого знания в ценностном выборе историка как познающего субъекта. Другая парадигма истории как строгой науки, стремящаяся выработать совместно с науками о природе и науками о жизни общие критерии системности, точности и доказательности нового знания…» [4]. Первая парадигма очевидным образом восходит к неокантианству баденской школы (В. Виндельбанд, Г. Риккерт), а вторую О.М. Медушевская возводит к неокантианству же (!?), но уже в интерпретации А.С. Лаппо-Данилевского. Каков же интеллектуальный путь неокантианства на протяжении XX в., пришедшего в концепции О.М. Медушевской в оппозицию к своей основе — идиографичности исторического знания? [5]

Второй вопрос связан с особенностями самого процесса научного творчества Ольги Михайловны Медушевской. При знакомстве с книгой «Теория и методология когнитивной истории» бросается в глаза минимальное количество ссылок на задействованную в построении концепции литературу. Ольга Михайловна хорошо знала самые разнообразные исследования по философии, гуманитарным и социальным наукам и имела свое мнение об изложенных в ней взглядах и теориях. Но в своих статьях (а особенно — в лекциях и докладах) О.М. Медушевская предпочитала не вступать в непосредственную полемику с конкретными авторами, формируя обычно обобщенный образ оппонента, и, тем более, редко привлекала чужие размышления в качестве опоры для своей мысли. Ее работы (и особенно — устные выступления) всегда производили впечатление непосредственно рождающейся мысли, а интеллектуальный background — весьма обширный — оставался скрыт. Отсюда — одна из сложных проблем освоения концепции О.М. Медушевской — экспликация ее интеллектуальных оснований.

Третий вопрос во многом инициирован уже размещенным на сайте в рамках «круглого стола» материалом Н.А. Миникова «”История историка” в концепции когнитивной истории О.М. Медушевской». Ольга Михайловна не могла не понимать роль историка как познающего субъекта в неклассической (напр., неокантианство) и постнеклассической моделях науки. Однако в концепции когнитивной истории детально разрабатывается проблема объекта исторического познания, в результате чего Ольга Михайловна пришла к обоснованию понятия эмпирическая реальность исторического мира, которое, по-видимому, будет в эпицентре обсуждения концепции, а вот размышления о субъекте в трудах Ольги Михайловны носят латентный характер, и нужны специальный усилия при изучении ее концепции, чтобы их эксплицировать [6].

Приступим же к поиску ответов, исходя из основополагающего принципа источниковедения – автор «объективирует себя в созданном им интеллектуальном продукте». И не забывая о том, что включение интеллектуального продукта – исторического источника в социокультурный контекст может позволить исследователю понять автора глубже, чем он сам себя понимал.

Естественно, что у меня есть свои варианты ответов на поставленные вопросы — варианты сугубо предварительные. Их я предложу заинтересованным участникам обсуждения, — надеюсь, что в скорректированном по результатам обсуждения виде, — ближе к концу дискуссии.

Примечания

[1] См.: Казаков Р.Б. Научное наследие Ольги Михайловны Медушевской / Р.Б. Казаков, М.Ф. Румянцева // Когнитивная история: концепция — методы — исследовательские практики: Чтения памяти профессора Ольги Михайловны Медушевской : [ст. и материалы] / отв. ред. М.Ф. Румянцева, Р.Б. Казаков. М. : РГГУ, 2011. С. 9–36.

[2] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М. : РГГУ, 2008; См. также: Медушевская О.М. Эмпирическая реальность исторического мира // Вспомогательные исторические дисциплины — источниковедение — методология истории в системе гуманитарного знания: Материалы XX науч. конф. Москва, 31 янв. — 2 февр. 2008 г.: В 2 ч. / Редкол.: М.Ф. Румянцева (отв. ред.) и др. М., 2008. [Ч. 1]. С. 24–34; Медушевская О.М. История как наука: когнитивный аспект и профессиональное сообщество // Вестник РГГУ. Сер. Исторические науки. Историография, источниковедение, методы исторических исследований. М., 2008. № 4. С. 17–30; Медушевская О.М. История науки как динамический процесс. К 120-летию со дня рождения А.И. Андреева // Там же. С. 312–328.

[3] Не могу здесь не отметить, что окончательная редактура текста шла уже без Ольги Михайловны, что, на мой взгляд, негативно сказалось на его качестве. Смысл этого замечания в том, чтобы внимательный читатель, который не может не заметить некоторые огрехи, отнесся к ним с пониманием.

[4] Медушевская О.М. Теория и методология… С. 15–16.

[5] Здесь я не останавливаюсь на некоторых своих расхождениях с О.М. Медушевской в оценке актуальной ситуации в историческом знании. Они отмечены в ряде моих статей, в частности в рец.: Румянцева М.Ф. Рец. на кн. : Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории / О.М. Медушевская. М. : РГГУ, 2008. 358 с. // Вестник РГГУ. Сер. Исторические науки. Историография, источниковедение, методы исторических исследований. М., 2009. № 4. С. 294–299.

[6] Мой личный вариант ответа на этот вопрос, в первом приближении, содержится в комментарии к материалу Н.А. Миникова.

Дискуссия

Всего комментариев: 12.

1  
Дорогая Марина Федоровна!
Напомните, пожалуйста, неокантианцы пользовались термином строгий? При описании номотетических наук в частности...

2  
Дорогой Дмитрий Анатольевич!
Вы задали любопытный вопрос, на который можно было бы дать очень короткий и определенный ответ – нет.
Но смысл «круглого стола», по-видимому, не в том, чтобы давать краткие ответы, а в том, чтобы обсуждать базовые понятия концепции Ольги Михайловны Медушевской, к которым, несомненно, относится понятие строгая наука. И понимание истории как строгой науки было для Ольги Михайловны принципиально важным, что как раз и отмечено в комментируемом тексте.
Насколько мне известно, авторство этого понятия принадлежит Эдмунду Гуссерлю (1859-1938). Конечно, я не знакома столь досконально с творчеством всех неокантианцев всех, весьма многочисленных, направлений неокантианства. Но логика философского знания позволяет мне предположить, что мой отрицательный ответ на Ваш вопрос вполне корректен. Дело в том, что понятие строгая наука – своего рода nonsense (или, что, несомненно, ближе Вашему эстетическому чувству, – non sensus), – точнее, тавтология. Наука не бывает нестрогой: она либо наука с соблюдением всех принципов и критериев научности, либо – нет, т.е. не наука, а иная форма знания. Насколько помню, Ольга Михайловна где-то это отмечала (к сожалению, не вспомню где и буду благодарна, если коллеги мне укажут). Таким образом, словосочетание строгая наука может быть корректно определено только во вполне конкретных контекстах (только давайте не будем здесь углубляться в теорию Витгенштейна, по крайней мере, пока) Это понятие было использовано и обосновано немецким философом-феноменологом в известной статье «Философия как строгая наука» с целью противопоставить, – причем, весьма резко, – оригинальный феноменологический подход Э. Гуссерля традиционной философии как экспликации мировоззрения. Ольга Михайловна заимствовала понятие строгая наука именно у Гуссерля. Хорошо известно, что она предпочитала характеризовать концепцию А.С. Лаппо-Данилевского (вопреки всей сложившейся за столетие философской традиции) как феноменологическую, а не неокантианскую (эта проблема требует отдельного анализа, который мной уже начат – напр.: Румянцева М.Ф. Феноменология vs неокантианство в концепции А.С. Лаппо-Данилевского // История и историки : Историографический ежегодник. 2011. – В печати). И если Гуссерль использовал понятие строгая наука для выявления новизны феноменологического подхода, то Медушевская использовала понятие строгая наука применительно к истории для резкого противопоставления нарративистской логики историописания и собственно научной истории. Далее, с легкой руки Ольги Михайловны, словосочетание строгая наука вошло в научный обиход историков, где иногда используется, по моему сугубо субъективному мнению, явно всуе.
to be continued

3  
Continuation:
Таким образом, понятие строгой науки применено в философской парадигме, по многим параметрам далекой от неокантианства. Но какого неокантианства?... Дальнейшие размышления носят характер не ответа на Ваш вопрос, а развития поставленной в моих тезисах проблемы. Это, конечно, не вполне корректно, но, на мой взгляд, может сработать на активизацию дискуссии и придание ей некоторого философского уклона.
Мы хорошо знаем, что в немецком неокантианстве было две школы – Марбургская и Баденская. Причем, именно в Баденской школе (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) дано обоснование истории как идиографической науки, имеющей аксиологическую основу. И это направление явно далеко от строгой науки. Еще говорят о русских неокантианцах, неизменно относя к ним А.С. Лаппо-Данилевского (причем, некоторые философы вообще не признают понятие «русское неокантианство»). Я же упорно обосновываю мысль о существенной специфике русской версии неокантианства (см., например: Румянцева М.Ф. Русская версия неокантианства: к постановке проблемы // Учен. зап. Казан. ун-та. Сер. Гуманит. науки. – 2012 – Т. 154. Кн. 1. С. 130-141). Кажется, я начинаю отвечать на один из поставленные в моих тезисах вопросов… Поэтому развивать эту мысль не буду…
Но все же, с точки зрения источниковедения философии (дисциплины ничуть не менее актуальной, чем источниковедение историографии), следует вспомнить, что статья Э. Гуссерля была опубликована в 1911 г. в качестве программной в международном журнале «Логос». А с журналом «Логос» связаны русские неокантианцы С.И. Гессен, Ф.А. Степун, Б.В. Яковенко. Но это уже не только младшее поколение русских неокантианцев (по возрасту). Это философы, которых я не стала бы относить к оригинальной русской версии неокантианства, к которой принадлежал А.С. Лаппо-Данилевский (а также А.И. Введенский – основоположник русской версии неокантианства, В.М. Хвостов, И.И. Лапшин).
Из этих кратких заметок я бы сделала такой вывод: Баденское неокантианство далеко от понятия строгой науки, русская версия неокантианства (в первую очередь, теория А.С. Лаппо-Данилевского) дала О.М. Медушевской концептуальную основы для понимания истории как строгой науки. Отношение младших русских неокантианцев к этому понятию мне не совсем ясно. Могу только предположить, что они могут быть ближе к баденцам. Но эта проблема нуждается в специальном исследовании.
Представляется, что одну из поставленных мною проблем – проблему интеллектуальных источников концепции Ольги Михайловны Медушевской стоит разрабатывать, в числе прочих, и в этом направлении.
The end.

4  
Дорогая Марина Федоровна,

прежде всего, спасибо Вам большое за пространный и фундированный ответ.

Но похоже, будь я философом, я бы принадлежал как раз к тем, кто — как Вы пишете — «не признает понятие “русское неокантианство”», и уж во всяком случае не относил бы к русским неокантианцам А.С. «Наше все»-Лаппо-Данилевского (а, соответственно, и О.М. как его научную внучку). Причем критическим признаком служило бы как раз использование у О.М. термина строгая наука. Применение этого термина к наукам о человеке решительно чуждо дискурсу и строю мысли неокантианцев, и, наоборот, очень ожидаемо для Гуссерля с его математическим бэкграундом (и математическим же эталоном научного знания). Однако если ни Лаппо-Данилевский, ни О.М. не могут считаться неокантианцами, то утрачивает смысл Ваш вопрос об «интеллектуальном пути неокантианства на протяжении XX в.»: введение понятия «строгая наука» было не эволюцией учения, а признаком отхода от него, причем отхода, наметившегося довольно рано.

Интересен, правда, вопрос о том, зачем тогда сама О.М. использовала термин неокантианство при самоописании, но тут могли быть превходящие причины, например — рецидив советского дискурса, в котором Лаппо-Данилевского называли «неокантианцем» систематически (ср. хотя бы статью «Лаппо-Данилевский» в СИЭ).

5  
Дорогой Дмитрий Анатольевич!
Не могу с Вами не согласиться. Я ведь не случайно пишу о русской, весьма оригинальной, версии неокантианства. Моя цель как раз показать ее принципиальные отличия от немецкого неокантианства. Но аргумент философов (А.И. Абрамов), с которыми Вы поспешили солидаризироваться, весьма забавен и звучит так: раз русские философы самостоятельно занимались рецепцией Канта, а не наследовали немецким неокантианцам, значит они не неокантианцы. С такой постановкой проблемы согласиться никак не могу. Мои взгляды на принадлежность Лаппо-Данилевского к неокантианству еще в 2006 г. Н.А. Трапш охарактеризовал как «радикальные». Но дело не в этом: вообще отнесение того или иного философа к какому-либо направлению – процедура сугубо вспомогательная, взгляды оригинального философа, по определению, невозможно впихнуть в прокрустово ложе «направления».
Мне представляется важным зафиксировать не отход Лаппо-Данилевского от неокантианства (не говоря уж о том, что «отход» предполагает изначальную принадлежность), а принципиальные изначальные, т.е. в момент рецепции философии Канта, расхождения баденского и русского неокантианства. Здесь я вижу исток методологических расхождений на протяжении всего XX в. (не буду упоминать об очевидном воздействии идеологии, но дело не только в ней).
Что касается определения рассматриваемого направления как неокантианства, то оно восходит не к советскому дискурсу, а к самоопределению А.И. Введенского и его последователей, а также характеристике их взглядов в русской истории философии (в частности Б.В. Яковенко). Что тоже заслуживает внимания.
Ваши аргументы заставляют меня продолжить размышления о соотношении идей русского неокантианства и феноменологии в эпистемологии рубежа XIX–XX вв.

6  
Дорогая Марина Федоровна! Спасибо Вам и Н.А. Мининкову за то, что вы оба взяли на себя инициативу открытия дискуссии, а соответственно, и приняли первые залпы критики остальных участников. У меня, честно говоря, рождаются сомнения, родственные высказанным Д.А. Добровольским. Но мы не можем спросить А.С. Лаппо-Данилевского, мыслил он себя неокантианцем, феноменологом или кем-то еще. Поэтому здесь я могу согласиться и с Мариной Федоровной, что нам, как представителям исторического знания, остается поступать источниковедчески, т.е. через оставленные А.С. Лаппо-Данилевским труды и с учетом интеллектуального контекста эпохи пытаться реконструировать философские основания его теории истории. Что же касается идей О.М. Медушевской, то осмелюсь напомнить коллегам, что не так давно они (идеи) оказались в центре философской дискуссии (Знание о прошлом в современной культуре (материалы "круглого стола") // Вопросы философии. 2011. № 8. С. 3-45). При ознакомлении с публикацией мне показалось, что, к сожалению, для многих того круглого стола понятие "строгая наука" - всего лишь фигура речи не наполненная сколько-нибудь значимым содержанием. Тем не менее, мне представляется необходимым учесть мнения, высказанные в ходе названной выше дискуссии и в процессе нашего обсуждения.

7  
Дорогая Людмила Борисовна!
Спасибо за отклик.
К уже сказанному могу добавить, что кроме самоидентификации русских неокантианцев (а ученики А.С. Лаппо-Данилевского высказывались в этом смысле) необходимо imho учитывать используемый понятийный аппарат (мне близка мысль К. Поппера, что теория проговаривает себя через терминологию). При таком подходе вопросы о принадлежности А.С. Лаппо-Данилевского и его коллег к неокантианству снимаются. Но, как я уже отмечала, по сути, в концепции Лаппо-Данилевского сильна феноменологическая составляющая. Здесь стоило бы поподробнее сопоставить метод воспроизведения «чужой одушевленности» с феноменологической редукцией Э. Гуссерля.
И дело, конечно, не в том, чтобы «прописать» Лаппо-Данилевского по тому или иному философскому «адресу», а в выявлении совокупности тех идей, которые мы можем обнаружить в background концепции О.М. Медушевскойц в соответствии с одной и задач нашего «круглого стола».
Ваша отсылка к дискуссии в «Вопросах философии» также является для меня ценной. Мне представляется, что обсуждение понятия «строгая наука» и соответственно соотнесение понимания Медушевской и иных современных подходов к этой проблеме могло бы стать самостоятельной темой в рамках круглого стола. Хотя, мне по-прежнему (уже отмечалось в вышеприведенном комментарии) представляется, что сама Ольга Михайловна не вкладывала в него четкий терминологический смысл, используя практически как синоним понятию наука.

8  
Дорогая Марина Федоровна! Уважаемые коллеги, помнящие Ольгу Михайловну, работавшие с О.М. или учившиеся у О.М.!
Мне кажется, наметился некий уход от наследия О.М. как человека, с которым мы общались, к сухому обсуждению ее печатных работ последних лет. Можно ли рассматривать эти работы в отрыве от того, что говорила Ольга Михайловна (и что не вошло в ее работы), от ее мировосприятия (лишь часть которого нашла видимое отражение в ее текстах)? Наконец, в отрыве от ее многолетней работы, посвященной практическому источниковедению? И, кстати, от общения с Андреевым (у которого О.М. училась, в отличие от упоминавшегося здесь Лаппо-Данилевского?) На мой взгляд, нет.
Увы, Марина Федоровна, нам не удастся понять Ольгу Михайловну в процессе изучения ее исторических текстов лучше, чем она сама себя понимала. Она была человеком не просто интеллектуально одаренным, а БОГАТО интеллектуально одаренным. Это значит – постоянно развивалась, постоянно находила новые источники познания. (Наверное, Марина Федоровна, Вы помните, как О.М. не раз рассказывала, с какой пользой для себя она читала внукам (детям А.М.) уже забытые ею самой сказки, и какой это был интересный пласт информации для ее теоретических размышлений?)

И в этой богатой одаренности теоретические вопросы, о которых Вы говорите, и письменные тексты занимали очень важное (и на этом жизненном этапе – одно из ключевых), но все же далеко не единственное место.

Кстати, относительно развития – Вы, Марина Федоровна, помните машинописный почерк О.М.? Количество поправок, зачеркиваний, вписанного от руки и впечатанного между строками на машинке? Даже малый текст в те часы, когда он создавался, проходил постоянное уточнение, шлифовку – и совсем не по форме, а по сути.

В той области, о которой вы говорите, Ольга Михайловна считала себя не историком, а философом – о чем прямо говорила на кафедре, в ответ на упреки в перегрузке малопонятными кафедралам ИВИД философскими терминами. Однако даже в этих теоретических исследованиях текст Ольги Михайловны очень сильно отличался от ее устной речи. В разговоре она нередко использовала другие термины, чем на бумаге (часто – более однозначно толкуемые), кроме того, она просто вынуждена была раскрывать, что для нее стоит за тем или иным утверждением. Итак, у нас даже в этом вопросе, кроме текстов, есть еще и то, что мы держим в памяти от общения с О.М.

Но ведь абсолютно в то же время, параллельно, существовала и О.М. – источниковед-практик, человек, открывший в архивах интересные и важные документы, а в рассматриваемое время – руководитель дипломников и аспирантов, защищавших работы на совершенно практические источниковедческие темы. Ольга Михайловна не уходила в теорию – просто на тот момент жизни ей это было, с одной стороны, интересно, а с другой - после распада СССР она, наконец, получила возможность об этом свободно писать. А была О.М., как мы помним, очень живым человеком.

9  
(продолжение)
На чем основывалась Ольга Михайловна в своих теоретических рассуждениях? В первую очередь, мне всегда казалось (из многочисленных устных бесед) – на всем богатом опыте своей научной и педагогической деятельности, который она постоянно осмысливала, «прокручивала», как говорят психологи. Да и на жизненном опыте тоже – хотя он как раз у нее не был столь обширен.
Вообще годы учебы и ранней научной работы – это то время, которое О.М. постоянно вспоминала. Регулярно она приводила те или иные свои беседы с Андреевым, вспоминала изыскания в архивах, те запреты и ограничения, которым подвергалась ее деятельность. По ее словам, от практики исследования картографических источников ее просто вынудили отойти – вплоть до того, что ее пособия находились в спецхране (помните историю с американским ученым)? Но именно в этих исследованиях возникла необходимость вплотную заняться теоретическими вопросами – в отношении карт они не были решены, а перед О.М., как она рассказывала (не претендую на абсолютную точность воспоминания, но по сути так), предстала груда валявшихся неразобранных свитков – карт 18 века, которыми после войны просто некому было заниматься. И только она могла решить – что с этим добром делать с точки зрения источниковедческого исследования. Т.е., получается, философские работы для О.М. не были простой игрой ума – это естественное развитие практических изысканий, которые потребовали теории.

10  
(окончание)
В заключение – некоторые соображения относительно текстов О.М. последних лет.

Несмотря на то, что Ольга Михайловна в устных беседах 90-х годов жестко отстаивала возможность полного научного познания мира (у нас были большие споры относительно данного вопроса), в отношении ее теоретических работ мне это представляется недостижимым. Основание – постоянное развитие самой Ольги Михайловны, ее мысли. Вы держите в руках ее текст – но эти тексты (к которым она совершенно не трепетно относилась) к моменту не то что выхода в печать – оформления в качестве рукописи, думается, были для нее уже в прошлом. Ее мысль уходила вперед. Это не та ситуация, где «еще одно, последнее сказанье – и рукопись окончена моя» - рукопись О.М. всегда оставалась неоконченной.

Ольга Михайловна относилась к общению со студентами (высказывалось в частной беседе) как к источнику для своей интеллектуальной деятельности, т.к. студенты задают различные необычные вопросы, которые не приходят в голову исследователю. Именно этим она объясняла тягу многих академических ученых к преподаванию. У меня всегда складывалось впечатление, что писала она в первую очередь для студентов и аспирантов – чтобы ее концепции существовали у них под рукой в виде либо напоминания (если они слушали ее лекции в большом объеме, а спустя некоторое время хотели что-то освежить в памяти или уточнить). Для нее самой, мне представляется, каждый текст не «в граните отливался», как говорил наш государственный деятель, а являлся наброском к будущим, уточненным и дополненным, работам.

Ольга Михайловна писала еще и потому, что ей было это интересно. Это такой диалог с самим собой, приведение своих мыслей в стройный порядок. Не помню ни одного раза с 90-х годов (в советское время было), когда Ольга Михайловна выдавала бы по заказу текст о том, что ей не было интересно в данный момент. Кроме того, именно в это время она уже могла не бояться, что результаты ее работы будут искажены редакторами или в определенной мере присвоены соавторами (что, как рассказывала О.М., произошло с ней по крайней мере однажды в советское время).

И в качестве «самого заключительного заключения» - давайте «признаем одушевленность» О.М.: пока что, к счастью, есть люди, у Ольги Михайловны учившиеся, общавшиеся с ней – т.е. помнящие существенно больше того, что написано. Давайте привлекать к обсуждению научного наследия О.М. и эти воспоминания!

11  
Дорогой Георгий Рубенович!
Приветствую Вас на нашем сайте – наконец-то Вы решили заглянуть туда, что осталось от Вашей и нашей alma mater в сухом остатке.
По сути проблемы.
(1) Я понимаю Ваш скорее этический, чем эпистемологический посыл, но с эпистемологической точки зрения, imho, Вы затронули чрезвычайно важную проблему – комплекс проблем, причем существенных именно с точки зрения понимания научного творчества Ольги Михайловны. С одной стороны, все-таки давайте исходить из основного источниковедческого принципа: автор объективирует свою личность в историческом источнике. Мне представляется, что подход к трудам Ольги Михайловны с позиции источниковедения историографии может дать нетривиальный научный результат. С другой стороны, важно отметить (это уже звучало в дискуссии, в частности, в связи с материалом Н.А. Мининкова), что сама Ольга Михайловна в своих трудах делала акцент преимущественно на объекте исторического познания, не уделяя специального внимания творческой активности историка. Более того, в своей последней книге (Теория и методология когнитивной истории, 2008) она решительно отмежевалась от неокантианской нарративной логики, «видящей организующий момент… знания лишь в ценностном выборе историка как познающего субъекта [С. 16]. К тому же мы знаем, что концепт «строгой науки» отсылает нас к феноменологии Э. Гуссерля, который видел задачу построения строгой науки в преодолении ее субъектности и психологизма.
(2) Вполне согласна с Вами, что «философские работы для О.М. не были простой игрой ума – это естественное развитие практических изысканий, которые потребовали теории». Но я бы не стала это подчеркивать в качестве особого достоинства научного творчества Ольги Михайловны – у него и без того хватает достоинств. Ведь это нормальный, абсолютно нормальный, ход методологической мысли. Об отрыве эпистемологии (нормальной эпистемологии) от исследовательской практики говорят, главным образом, те «ученые», которым уровень их образования, застывший на т.н. «марксистско-ленинской» философии, не позволяет теоретически осмысливать исследовательские практики и ставит их в позицию лисицы из известной басни Эзопа.
(3) Вполне согласна и с Вашей констатацией «постоянного развития самой Ольги Михайловны, ее мысли». Хорошо помню впечатление как от ее устных выступлений, так и написанных работ (особенно до редактуры) – ощущение рождавшейся сиюминутно, на глазах слушателя / читателя мысли. Очень хочется, чтобы наша мысль, отталкиваясь от сделанного Ольгой Михайловной, тоже шла вперед, а не застряла на «мраморизации» и «бронзовизации» ее концепции (чур, меня, чур!!!). В этом плане мне кажется продуктивным соотнесение концепции Ольги Михайловны с методологическими поисками XX – начала XXI в., причем в самых широких и разнообразных контекстах.

12  
Дорогая Марина Федоровна!

1. На мой взгляд, опубликованное (и вообще письменно оформленное) научное наследие Ольги Михайловны - это весьма малая часть того, о чем она думала и что оформляла для себя в качестве законченной мысли, которая могла бы быть зафиксирована на бумаге - но не была. Для О.М. многие мысли важно было донести до студентов, учеников - важнее, чем фиксировать (учитывая кафедральную нагрузку, поездки с Никольской на Миусы) при остутствии времени все это для будущих печатных трудов. Вообще О.М. была скорее Учителем в таком архаичном понимании - лучшей аудиторией для нее была та, которую можно охватить взглядом, пройти во время лекции между рядами и постараться достучаться до каждого, иногда отвечая по ходу лекции на вопросы. Она жила скорее диалогом, чем монологом - причем диалогом не с людьми своего возраста, а именно с молодежью. А монолог для нее был вторичен, и, как Вы помните, к себе Ольга Михайловна относилась без всякого трепета (другое дело, что свои научные позиции отстаивала совершенно непреклонно и всегда очень аргументированно).
2. Я еще раз хотел бы обратить внимание коллег: Ольга Михайловна просто, говоря Вашими словами, не успела (и не захотела) объективировать себя в репрезентативном количестве источников. То, что сохранилось и предлагается анализировать - однобоко.
Например, в последней книге, Марина Федоровна, О.М. не успела себя объективировать – это рукопись (или варианты рукописей???), «подготовленные к печати» коллективом после гибели О.М. Для серьезного анализа нам нужна не вышедшая из печати книга, а все рукописи этой книги (со всеми зачеркиваниями и исправлениями). Т.е. нам нужен «очищенный Нестор». Т.е. опять без немцев не обойтись)))
2. Поскольку многие из нас с О.М. работали, слушали ее лекции, кому-то (как Вам) довелось быть ее соавтором - достаточно странно для нас было бы анализировать творчество Ольги Михайловны, отбросив это знание. Это уже какие-то «неодушевленные» схемы, которые, на мой взгляд, с реальной жизнью мало соотносятся. И, готовя рукописи О.М. к печати, наверняка коллеги исходили не только из написанного, но и из тех мыслей, которые О.М. высказывала за чашкой чая на кафедре. Потому ученики и ближайшие коллеги в таких случаях и готовят обычно к печати работы – им всегда известно больше написанного.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: