Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Неклассическое источниковедение: приметы новой парадигмы

Светлана Самуиловна Минц

д-р ист. наук, профессор
кафедра дореволюционной отечественной истории
факультета истории, социологии и международных отношений
Кубанского государственного университета

Опыт изучения истории исторической науки показывает, что многие рассуждения в современной научной литературе о смене парадигм, как и попытки разграничить этапы современного наукознания в пределах нескольких десятилетий, больше похожи на опыты создания биографии человечества с точки зрения жизни индивидуального человека. Они очень важны для понимания сути происходящих изменений в масштабах жизни человека или даже целого поколения, но не дают общей картины изменений в процессе культурно-исторической эпохи. Рассуждения о постмодерне, постпостмодерне и прочих «пост» переходах в научном знании – пока в основном игра образами, направленная на собственную идентичность больше, чем на реальный анализ состояния исторического знания. Если мы хотим говорить о неклассическом научном знании как социокультурном феномене, о Постмодерне как историко-культурной эпохе, то начало ее датировки надо сдвигать к рубежу XIX–XX вв. Это соответствовало бы картинам интеллектуальной истории, существующим в рамках историографии, истории философии или истории культуры. В данной статье хотелось бы предложить взглянуть на развитии источниковедческих знаний в пределах одной культурно-исторической эпохи – эпохи Постмодерна от рубежа XIX–XX столетий до наших дней. Посмотреть на исторические знания с несколько иной историко-культурной дистанции и сравнить не историко-культурные эпохи как целое, а внутренние этапы динамики части представлений об истории внутри одной из них. Подобный подход предполагает анализ научных знаний сквозь призму современной культурологии.

Культурология помогает современному наукознанию прояснить его отношения с философскими идеями с одной стороны и с повседневной жизнью научного сообщества – с другой.

Мне очень понятно и симпатично желание Марины Федоровны Румянцевой вернуть философию в практику источниковедческого исследования. Оно созвучно со стремлением Ольги Михайловны Медушевской сделать конкретное источниковедение во всех его проявлениях, начиная с архивоведения, верифицируемой экспериментальной наукой. Вполне соотносимо оно и с принципами обучения источниковедению, принятому на истфаке МГУ им. М.В. Ломоносова. Наши учителя, академики И.Д. Ковальченко и Л.В. Милов, вполне убедительно демонстрировали нам, студентам, выпускникам и аспирантам конца 1960-х – начала 1980-х гг., что без опоры на философию конкретное источниковедение превращается в случайный набор практик. Корректно выполнять поставленные исследовательские задачи способна лишь часть из них. То же, да не сочтут коллеги за нескромность, подтверждает и моя собственная научная и педагогическая практика, достаточно длительная и разнообразная, чтобы иметь возможность делать из нее некоторые выводы методологического свойства. Это одна сторона бытования философских идей в историческом и источниковедческом знании.

С другой стороны, длительная практика работы с теоретико-методологической литературой рождает предположение, что обращаясь к философским основаниям конкретных исследовательских стратегий и практик, мы пытаемся совместить воедино несколько пластов реализации научной мысли. Еще в начале 1980-х гг. Андрей Григорьевич Тартаковский, рассуждая о социальных функциях исторической науки, подчеркивал, что рядом с идейно нагруженными слоями (мы почему-то до сих пор сводим их к идеологии) в науке существует целый пласт знаний, вызванных к жизни внутренней логикой ее развития и самой практикой исследовательской деятельности. Современная психология познания подчеркивает, что эти знания не свободны ни от аксиологии, ни от идеологии. Однако в тех когнитивных сложностях, которыми руководствуются исследователи в своей повседневной научной практике, их ценностно-ориентационные составляющие менее заметны. Они присутствуют в повседневной деятельности ученых в настолько завуалированном виде, что в пылу идейных баталий их существование можно вообще не принимать во внимание. Что делалось и продолжает делаться весьма успешно с последней трети XIX в. Особенно активно эти составляющие исторического знания не принимались во внимание во второй трети ХХ столетия, например, в разгар идейного противостояния марксистской и немарксистской исторической науки.

Сами же философские идеи нередко действуют на историков гипнотически. Историки невольно относятся к ним как к фетишам, имеющим магическое значение. И на первый план со временем вольно или невольно выдвигают проблемы преподавания источниковедческих дисциплин во всем их развивающемся многообразии. Поскольку эта сфера довлеет над сознанием практикующих теоретиков и методологов, задачи пропедевтики в конце концов заставляют нас приближать тенденции философской мысли к повседневной преподавательской практике. И соединять воедино первостепенное во внутренней логике науки и второ-, а то и третьестепенное в эволюции философской мысли или интеллектуальной деятельности.

Искать же философские идеи в неизменном виде в разных пластах исследовательской практики, скорее всего, не очень функционально. Найденное всегда будет фрагментом, более или менее значительной, но деталью. И неминуемо подействует на концептуальное целое, рассыпая его на нестыкующиеся части. Нам потребуется все больше внутренних граней для осмысления существа непосредственно наблюдаемой интеллектуальной панорамы. И ее составные части постоянно будут менять конфигурацию, как в калейдоскопе при малейшем нарушении равновесия, фактически – при каждом изменении точки отсчета.

Как и интеллектуальная история, культурология рассматривает работы ученых как духовные творения. И выделяет несколько пластов их существования в пространстве и во времени. Как отмечают культурологи (например, Д. Белобородов и А. Люсый), одной из методологических задач культурологии в осмыслении судьбы произведений культуры, существующих в пространстве многих культур и живущих в двух временах – малом (сегодня) и большом (всегда), становится рационализирующая попытка избавления от излишней метафизичности, которую «навевает» на нее «философия культуры» [Люсый А.П. Поэтика предвосхищения. Россия сквозь призму литературы, литература сквозь призму культурологи. Теоретическая комедия. М., 2011. С. 7]. Картина науки, предстающая перед учеными, при отсутствии должной дистанции дробится на множество проблемных полей. Каждое из них до поры до времени претендует на самостоятельное существование. Сознательное упрощение мозаичности картины, распадающейся перед нашим взором на калейдоскоп меняющихся деталей, помогает выделить тенденцию развития научных знаний, зафиксировать тот вектор, который и становится стержнем духа времени. Той неповторимой интеллектуальной обстановки, которая делает наше «сегодня» частью культурно-исторической эпохи, через которую наша современность как практика повседневной жизни входит в большое историческое время и в цивилизацию всего человечества.

В культурологии господствует системный подход. В системном анализе залогом успешности его применения выступает корректное выделение системообразующих компонентов. В изменении источниковедческой парадигмы, в ее эволюции от классического к неклассическому знанию, в изменении и совершенствовании самого неклассического знания хочется выделить, прежде всего, такие системообразующие элементы, как представления об источниках и методах их интерпретации. При этом речь пойдет не обо всех переходах существующих парадигм, а лишь о внутренних качаниях маятника неклассического исторического знания. Фактически будем говорить тоже об образах, но образах, помогающих понять тяготение не человека, а науки как историко-культурного явления к точности за счет апелляции к рациональному мышлению или образности за счет более заметного обращения к воображению и даже мистицизму. Взгляд на интеллектуальную историю не новый, но со времен Болингброка, Канта, Гердера, А. Вебера, Ф. Броделя или Г. Померанца, получающий все новые и новые конкретизации. Творчество Ольги Михайловны Медушевской дает возможность внести еще несколько штрихов в складывающуюся картину эволюции представлений об источниковедении и его эвристических возможностях. Картина, нарисованная здесь, – скорее гипотеза, нежели установленный факт, однако многое в ней, как представляется, дает материал к размышлениям.

Прежде всего, о хронологических и парадигмальных границах Постмодерна как культурно-исторических эпохи.

Время источниковедения в рамках эпохи Модерна с ее тяготением к классическому научному знанию началась с философской истории 1730-1790-х гг. Классическому источниковедению потребовалось более двух столетий, чтобы освоить понятие «документ» и создать представление об историческом источнике, превратить его в научную теорию. Решать эту сложную задачу пришлось в конечном итоге применительно лишь к одному типу источников – по отношению к письменным источникам. В практике профессионального обучения именно письменные источники даже в учебных пособиях 1960-1990-х гг. еще фигурируют как основные.

Теория исторического источника складывается в эпоху Модерна на базе осознания достоинств и недостатков письменных источников. Отсюда их деление на остатки и предания. Оно представлялось очень условным и не очень удовлетворительным с момента своего появления, но продолжает существовать до сих пор. В наукознании последней трети ХХ – начала XXI в. эта теория, созданная позитивизмом, продолжает существовать в новом терминологическом одеянии и со ссылкой на опыт социологии. Последняя не случайно получила статус законодательницы современной моды на научность в истории. В социологии письменные источники монополии не имеют. Под влиянием социологии концепция «остатков и преданий» выглядит как деление источников на «первичные» (аутентичные) и «вторичные» (интерпретации). Такое упрощение вполне закономерно. В истории тоже появилось много проблемных полей, в которых письменным источникам уже не принадлежит пальма абсолютного превосходства. И работа с источниками иных типов (произведениями искусства, например, или с вещественными источниками) уже не кажется такой знакомой и привычной, как с письменными источниками. На первых порах ей требуется упрощение, и историки поколения 1990-2010-х охотно на него идут, отказываясь от осмысления видового разнообразия изучаемого материала.

Эпоха Постмодерна начинается с революции в физике. Социогуманитаристика Постмодерна раньше естественных наук начала осознавать эвристические возможности анализа органических систем, но оказалась далеко позади коллег из точных и естественных дисциплин из-за многомерности социокультурных систем.

Неклассическое источниковедение в рамках эпохи Постмодерна учится работать не с письменными источниками, а с текстом как структурой знаков и смыслов и системой значений. И опирается историческое знание Постмодерна не на текстологию или герменевтику, а на лингвистику и психологию. Именно они помогают теоретизировать неклассическое источниковедческое знание и транслировать его в массовое профессиональное сознание. Внутренний маятник исторического знания раскачивается внутри неклассического источниковедения под воздействием притяжения понятия «текст», нагруженного категориальным смыслом. И ведет его от постклассического источниковедения с его тягой к материализму, как основной составляющей рационализированного исторического знания вообще, к постнеклассическому источниковедению с его тяготением к рационализированному осмыслению внутреннего мира авторов текстов (ученых в том числе) и векторов работы их сознания.

О постнеклассическом научном знании и источниковедении плодотворно рассуждают современные науковеды. Эти процессы подробно освещены и в отечественной науке в работах Лорины Петровны Репиной, Марины Федоровны Румянцевой, Ирины Максимовны Савельевой и Андрея Владимировича Полетаева, Людмилы Рашидовны Хут и др. Постклассическому источниковедению пока «везет» меньше. В наше кризисное время о нем постарались забыть, как о признанном неудачным отрезке трудного утомительного пути. Остался позади, и слава Богу. Но нам еще возвращаться к этой как будто пройденной и преодоленной точке. Ведь качание маятника достаточно симметрично внутри довольно устойчивых границ поля познания, тяготеющего к понятию «текст». И симметрия чередования пограничных приливно-отливных волн достаточно долго не нарушается ни при их медленном затухании или усилении, ни при еще менее заметном с близкого расстояния постепенном изменении их траектории.

Качание маятника внутри источниковедческого знания эпохи постмодерна вызывается потребностью переводить единичны научные теории в алгоритмы обучения профессии. То есть их постоянно приходится делать частью массового исторического профессионального сознания. Во второй половине 1990-х гг., едва зафиксировав наличие постмодерна как явления российской науки, исследователи вынуждены были выделить как минимум три переходных формы «пост»модерных парадигмальных конструкций. И только при обращение к постпостмодерну в их рассуждениях появилась констатация присутствия в историческом знании не только тяги к постмодерну, но и стремления к его рационализации и «сциентификации». А это устойчивые признаки «постклассического» знания.

Давайте посмотрим на эпоху после Модерна с точки зрения внутренних колебаний волн поля исторического знания. Упростим их до маятниковых качаний. Для их характеристики сразу нужно ввести представления о «неклассическом», «постклассическом» и «постнеклассическом» массовом историческом сознании. Эти измерения выглядят как определенные эпохи в профессионализации исторического знания, но применительно к жизни конкретных поколений ученых. Психологические механизмы делают изменения в парадигме массового сознания устойчивыми в течение активного творчества деятелей трех поколений (около 60-ти лет). Система таких изменений была смоделирована в 1970-1980-х гг. и описана в нашей монографии «Мемуары и российское дворянство: источниковедческий аспект историко-психологического исследования» [СПб., 1998. С. 193-209]. Четко просматривается ее присутствие и в истории интеллектуальной жизни эпохи Постмодерна. Источниковедческое знание – одна из ее составляющих.

«Неклассическое» источниковедение (то, которое пришло вслед за эпохой Модерна) последовательно учится работать с текстом, используя не только идеи позитивизма и модернизированного прочтения трудов И. Канта, но и открытия психологии и лингвистики. Не случайно у истоков профессионализации источниковедения как научной и учебной (!) дисциплины стояли психолингвисты Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобос. Оно ищет устойчивые компоненты структуры текста и открывает понятие «формуляр» (А.С. Лаппо-Данилевский).

«Неклассическое» источниковедение осваивает меры измерения социокультурных феноменов и открывает относительные шкалы (Л.П. Карсавин и М. Шелер).

Оно ищет системные характеристики текста и открывает хронотоп как организующий момент внутреннего пространства текста (М.М. Бахтин). Никакие другие понятия не смогли более наглядно продемонстрировать механизм формирования внутренней свободы автора текста по отношению к социокультурному контексту своей эпохи, произведения (духовного творения по А. Веберу) – по отношению ко времени его появления.

«Постклассическое» источниковедение постигает материальную природу текста как духовного творения, утрирует ее на первых порах. Но за упрощенностью или усложненностью формулировок просматривается напряженная работа по освоению многообразия и вариабельности текстов, изучается их разброс по формам кодирования информации. «Постнеклассическое» источниковедение еще шире, чем «неклассическое», выходит за рамки событийного поля исторического исследования. Оно формулирует понятие «текст» с точки зрения семиотики (Ю.М. Лотман) и теории информации (И.Д. Ковальченко), находит ступени перехода от признания принципа системности в истории к практике применения приемов системного анализа для решения конкретных исследовательских задач. Благодаря количественным методам «постнеклассическое» источниковедение находит конкретные пути соединения источниковедения с историей культуры. Б.А. Романов в книге «Люди и нравы Древней Руси» выстраивает эту связь интуитивно. И.Д. Ковальченко и Л.В. Милов моделируют ее через конкретные стратегии и практики системно-структурного метода. В трудах О.М. Медушевской и Б.Г. Литвака она воссоздается через структурный анализ документооборота.

«Постклассическое» источниковедение целенаправленно ищет системные характеристики текста и открывает зависимость видового деления источников от их социальных функций (совместный доклад С.А. Каштанова и А.А. Курносова об эволюции видов источников, опубликованный в 1972 г., и первый учебник источниковедения выпуска 1973 г. под ред. И.Д. Ковальченко, допустивший концептуальный плюрализм в характеристике источников разных эпох и видов).

В рамках «постклассического» источниковедения рушится приоритетное положение письменных источников в источниковедческом знании. Разрушает его понятие «массовые источники».

«Постнеклассическое» источниковедение приоритетным делает изучение соотношения устойчивости и изменчивости в тексте. В рамках системного метода оно рассматривает единство формы и функций текста. Через понятие актуальной и скрытой информации выходит на анализ сознания создателей текстов. Осваивает понятие когнитивной сложности и через него выходит на характеристику вещественной природы исторического источника. Понятие «вещь» в применении к историческому источнику подчеркивает его связь с повседневной жизнью и историей интеллектуальной деятельности, овеществляющей себя процессом создания духовных творений. Своим последним трудом Ольга Михайловна Медушевская создает понятие «когнитивная история». В нем снимается противоречие в понимании источниковедами специфики письменных и неписьменных источников, а формулярный анализ выводится на изучение исторической конкретики повседневной жизни, моделирование форм и состояний индивидуального и массового сознания.

Когнитивная история дает возможность уже на практике рассматривать соотношение массового и профессионального в самом профессиональном сознании. Не случайно в самом первом сообщении круглого стола в честь 90-летия Ольги Михайловны Медушевской (Н.А. Мининков) и дальнейших материалах настойчиво зазвучал мотив «истории историка». Источниковедение эпохи Постмодерна рассматривает текст как окно в сознание его создателя. В реализации этой установки – немалая заслуга юбиляра.

Дискуссия

Всего комментариев: 1.

1  
Глубокоуважаемая Светлана Самуиловна, спасибо Вам за интересный и очень содержательный текст. В нем, как мне представляется, поставлена очень важная проблема исследования постклассического этапа развития источниковедения. Без этого невозможно правильно оценить background теоретических размышлений О.М.Медушевской и новаторство ее теории когнитивной истории.
Мне также импонирует Ваше стремление рассмотреть процесс изменений взглядов на методы источниковедения в широком культурологическом контексте. Любопытно, что Вы соотносите начало "постклассического" этапа в гуманитаристике с началом научной революции в физике. Вообще, было бы неплохо сопоставить развитие методологических идей в гуманитарных, естественных и точных науках. Например, в математике с середины XX века обозначился интерес к так называемым "некорректным задачам". Можно привести и другие примеры.
Немного "напрягает" в Вашем тексте использование для обозначения одного и того же этапа развития источниковедения понятий "постклассическое", "неклассическое" и (видимо, в следствие опечатки) "постнеклассическое". Наверное, было бы лучше в самом начале договорится о терминах, само употребление которых Вами у меня лично принципиальных протестов не вызывает.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: