Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Феноменологическая концепция источниковедения как теоретическая основа источниковедения историографии

Сергей Иванович Маловичко

д-р ист. наук, профессор
кафедра теории и истории гуманитарного знания
Института филологии и истории
Российского государственного гуманитарного университета

В последние десятилетия стала все острее осознаваться задача актуализации уже имеющихся и поиска новых познавательных возможностей исторической науки. Одной из них является творчески развиваемая Научно-педагогической школой источниковедения – сайт Источниковедение.ru феноменологическая концепция источниковедения, теоретическую основу которой создавала О.М. Медушевская. В данном докладе я ставлю задачу обосновать не только возможность, но и необходимость использования этой концепции в теоретическом основании формирующегося предметного поля источниковедения историографии. Однако, прежде чем перейти к решению этой задачи, я считаю нужным обратить внимание на историографическую ситуацию второй половины XX – начала XXI в., связанную с формированием практики постановки и решения вопросов об исторических источниках истории исторической науки и принципах их классификации.

Несмотря на предпринимавшиеся историками еще первой половины и третьей четверти XIX в. попытки критики трудов предшественников и современников, история истории как рефлексия о процессе конструирования истории возникает вместе со становлением неклассического типа рациональности. Именно в это время, как отметил П. Нора, история «вступила в свой историографический возраст» [1]. Под названиями «история истории», «история самосознания», «историография», «история исторической мысли», «история исторического письма», «история историографии» и т.д. этот вид исторической саморефлексии получает распространение среди профессиональных историков в национальных историографиях Европы и США, а кроме того, как вспомогательная историческая дисциплина начинает преподаваться в университетах [2].

Я не стану останавливаться на очевидном, на том, что в разных национальных историографических традициях, под понятием «историография» понималась не только история исторической науки (мысли), но также философия и методология истории, история исторического образования, история историков или истории изучения отдельных вопросов, проблем и т.д. [3]. В целом, курсы лекций и работы по историографии имели одно общее свойство – они оказались прочно зависимы от традиций политической истории, доминировавшей в XIX в. и предложившей структуру построения материала, состоящую, по словам М. Гривер, из цепи последовательно сменяющих друг друга «канонических историков», изучавших знаковые эпохи национального прошлого. Эта вертикальная структура позволяла маргинализировать голоса других историков [4], что, на наш взгляд, смягчало деконструирующий – по отношению к историческому знанию –эффект истории истории [5].

В структуре советской исторической науки историографии заняла довольно почетное место (превращаясь из вспомогательной исторической дисциплины в самостоятельную дисциплину исторической науки), что было связано не только с желанием руководства наукой и самих историков разобраться в прошлом дисциплины, но и с выработкой «правильной» концепции критики российской дореволюционной и современной зарубежной буржуазной исторической науки. Следует согласиться с В.А. Муравьевым, что историография как дисциплина в советской исторической науке с 50-х гг. стала выполнять еще и роль определенной «отдушины», позволявшей оттачивать инструментарий научной критики, она «“оттягивала” на себя … некоторую часть методологических суждений и некоторую часть такой сложной области исторического познания, как история идей, история общественной мысли» [6].

Надо учесть, что в отечественной исторической науке, как ни в какой другой, имелась и давняя прочная источниковедческая традиция, которая оказала влияние на развитие как общей теоретической базы истории исторической науки, так и ее исследовательских приемов.

Эти факторы позволили советским историкам уже в 60–70-х гг. XX в. поднять вопросы о сути истории исторической науки, как специальной исторической дисциплины [7] и о специфике историографических источников [8], что свидетельствовало об изменении статуса историографии в структуре исторического знания. Интересно отметить, что этот процесс в те же самые годы обозначился и в западноевропейской, а также американской историографиях. Как отмечает М. Бентли, с начала 1970-х гг. историков перестает удовлетворять «дополняющее» / «специальное» по отношению к истории место историографии в образовательной и научной практиках [9]. Однако вопрос об источниках историографических исследований был актуализирован именно в советской историографии и, как справедливо отмечает С.В. Чирков, в 70-х гг. XX в. начинается конституирование особого исследовательского направления – «источниковедения историографии» [10]. В этом процессе активное участие приняли источниковеды.

Неслучайно, первое время сам вопрос о специфике базового для истории истории историографического источника – произведении историка рассматривался в традиционной позитивистской традиции (просуществовавшей и в марксистско-ленинской историографии), выявлявшей «первичные» и «вторичные» исторические источники. Вспомним, что, говоря о материалах, на основании которых историк может проводить то или иное научное исследование, И.Г. Дройзен поставил рядом письменные первичные источники и источники вторичные – исторические исследования [11]. Немецкий историк обратил внимание на исследование историка как на исторический источник исходя из сугубо практических целей – конкретно-исторической работы исследователя, который может воспользоваться трудом предшественника (использовавшего т.н. первоисточники) в качестве дополнения к своим материалам.

По сути, эту мысль развивал и советский источниковед Л.Н. Пушкарёв, заметивший: «…Исследование – это одна из разновидностей повествовательного источника, однако настолько своеобразная и особая, настолько отличающаяся от всех других разновидностей источников, что, определяя источниковедческую ценность исследования, историк должен обратить внимание на выявление и анализ его первоисточников» [12].

Одной из черт советской практики изучения истории истории, которая проявляет себя и сегодня, стало обращение внимания не только на линейный процесс развития исторической науки, но и на общественную мысль, которая могла отличаться от дворянской или буржуазной «официальной» историографии своей «неофициальностью», а значит, как писала М.В. Нечкина, «прогрессивностью» исторической мысли, носителями которой были «непрофессионалы» [13]. Неслучайно, в курсе историографии истории СССР для исторических факультетов стали изучать А.Н. Радищева, декабристов, Н.Г. Чернышевского и др. мыслителей, идеи которых, часто, всего лишь по совпадению оказывались актуальными для нужд советской идеологии. Не ставя под сомнение практику конструирования контекста, представленного общественной мыслью, считаю важным отметить, что контекст контексту рознь, т.к. указанная практика не способствовала выявлению черт профессионализации научной историографии, нивелируя разницу между научным историческим знанием и гипотетическими мыслительными конструкциями прошлого.

Надо отдать должное М.В. Нечкиной, – будучи профессиональным историком, она все-таки искренне считала, что историографии предназначена роль «рычага внутри исторической науки, который содействует повышению научного уровня исторических исследований» [14]. Чтобы выполнять такую роль история истории должна не только декларировать свою функцию, иметь свой предмет, содержание и структуру, но и рефлексировать об инструментарии, помогающем совершенствовать процедуру историографического исследования и продуцировать новое знание.

Актуализация на теоретическом уровне истории исторической науки концептов «историографический факт» и «историографический источник» вызвала дискуссию среди историков. Я не считаю нужным останавливаться на выяснении значения для историографического исследования первого из них, лишь коротко отмечу, что давая ему нечеткую, а лучше сказать избыточную по отношению ко второму формулировку [15], мы убираем границу между историографическим фактом и историографическим источником, что приводит к подмене произведения историка (как историографического источника), содержащего новое историческое знание, историографическим фактом, уводившим историографическую проблему в поле традиционной исторической событийности, а значит, не позволяем себе проводить строгую не только источниковедческую (в этом случае, от нее просто избавляются), но историографическую процедуру. Последнее можно отнести и к дефиниции А.И. Зевелева – «источник [историографический] – факт» [16].

С 70-х гг. XX в. советские историки стали обращать внимание на изучение уже не столько трудов историков, сколько на творческую атмосферу, «микроклимат» развития науки, на факторы, сопутствующие развитию историографии и конкретной работе отдельного историка прошлого, а тем самым был актуализирован вопрос о «типологии источников для составления биографии именно историка» [17]. Сегодня такая практика историографического исследования успешно проводится, в первую очередь, омскими историками (проект «Мир историка»), а В.П. Корзун вполне обосновано предложила выделить в историографических источниках «основную группу», куда должны входить научные труды историков, и «вспомогательную», включающую исторические источники иных видов, помогающие воссоздавать «атмосферу творчества, вехи жизни автора, его общественно-политические взгляды, ценностные ориентиры, особенности его натуры» и т.д. [18]

Меня, в данном случае, интересует классификация именно таких историографических источников как произведения историков, что наиболее полно соответствует базовому понятию историографический источник («основная группа», как ее назвала В.П. Корзун). Именно о них В.Д. Камынин лаконично отметил: ими «выступают труды исследователей, созданные в самых разных формах: монографии, статьи, рецензии, выступления с докладами на научных конференциях, “круглых столах”, дискуссиях» [19]. Поэтому определение, данное историографическому источнику С.О. Шмидтом: «историографическим источником можно назвать всякий источник познания историографических явлений (фактов)» [20], – как мне представляется, если и может отвечать потребностям дальнейшего изучения «историографических фактов» или событий в исторической науке (так как здесь задействуются не только историографические, но собственно исторические источники иных видов, которые профессиональному историку все-таки необходимо различать), то совершенно не способствует превращению источниковедения историографии в строгое научное поле современной исторической науки.

На мой взгляд, актуализация вопроса о классификации базовых историографических источников сегодня вызвана несколькими факторами.

С последней четверти XX в. наблюдается трансформация функций гуманитарного знания, ослабление его рационалистической составляющей. Поэтому в эпоху постпостмодерна вопрос о познавательных возможностях исторической науки становится ключевым.

Возрастание роли истории историографии в постнеклассической науке происходит в ситуации, которая характеризуется все большим размежеванием разных типов исторического знания: социально ориентированного и научно ориентированного. Этот процесс связан с тем, что научно ориентированное историческое знание старается найти более строгие научные основания профессиональной деятельности историков. Неслучайно, нидерландский историк М. Гривер обращает наше внимание на пересмотр параметров истории историографии [21], а Л.П. Репина делает вывод о своевременности формирования нового направления исторической критики, «все дальше уходящего от описания и инвентаризации исторических концепций» и позволяющего исследовать не столько историографические направления и школы, а профессиональную культуру в целом [22].

Говоря об индикаторах измерения состояния научного знания О.М. Медушевская отмечала, что одной из важнейших задач современной исторической науки и исторического образования должна стать выработка критериев, позволяющих «отличать логику создания исследовательского труда, создания научного произведения, целью которого является новое знание, от другой логики создания повествования, в интриге которого смешивается представление о научной истине и человеческой фантазии» [23]. Конечно, научные основания истории историографии может предоставить лишь логический процесс верификации получаемых результатов исследования, базой которого служит источниковедение историографии, а её наиболее актуальной задачей является классификация историографических источников.

В истории исторической науки уже стало традиционным применять жанровый подход при классификации таких историографических источников как произведения историков. В 60-х гг. XX в. его применяли О.Л. Ванштейн и М.В. Нечкина, а сегодня выделяют жанры исторических работ некоторые соискатели ученых степеней [24]. И.С. Волин посчитал, что историографические источники целесообразно разделить на типы, к которым можно отнести научные работы историков, историческую учебную литературу, источники, содержащие информацию о жизни и творчестве историков и т.д. [25]. А.И. Зевелев указывал, что «историографические источники можно классифицировать по следующим принципам: классовому происхождению, авторству, видам» [26].

Последнее утверждение в прошлом году развил Г.М. Ипполитов, по мнению которого «историографические источники классифицируются (по общепринятому порядку) по видам, происхождению и авторству». Как можно заметить, в своей формировке он повторил классификационный принцип А.И. Зевелева, но убрал из понятия «классовое происхождение» слово «классовое» и тем самым заставляет нас задуматься над тем, что же есть «происхождение»? Историк постарался выделить группы историографических источников для проблемно-тематических историографических исследований: «исследования обобщающего характера» и «специальные исследования», внутри которых, к сожалению, указал только на два вида – «учебные издания» и «материалы научных конференций и прочих научных форумов». Остальные (виды?) он просто перечислил, например: «общие фундаментальные труды по истории периода, который подвергается историографическому осмыслению [так у автора – С.М.]», «общие фундаментальные труды по истории исторической науки» или «учебные издания, в которых до предела в обобщенном виде освещаются основные вехи истории периода, который подвергается историографическому осмыслению и переосмыслению [так у автора – С.М.]» и т.д., так и не указав принципа (ведь классовый подход он убрал) выделения видового состава историографических источников [27].

Недавно болгарский историк А. Запрянова, признавая актуальность типологизации историографических источников, предложила группировать их посредством выделения трех подгрупп: научные работы; материалы, опубликованные в средствах массовой информации, и архивные материалы [28]. Таким образом, она отнесла к историографическим источникам исторические источники иных видов, что представляется мне неприемлемым даже в том случае, если продолжать видеть в истории историографии всего лишь специальную историческую дисциплину.

Научно-педагогическая школа источниковедения – сайт Источниковедение.ru в последнее время актуализирует процесс дальнейшего формирования предметного поля источниковедения историографии [29]. Феноменологическая концепция Научно-педагогической школы источниковедения, восходящая к эпистемологической концепции А.С. Лаппо-Данилевского позволяет исследователю плодотворно работать с историографическими источниками. Тем более что, как справедливо отмечает М.Ф. Румянцева, сегодня происходит парадигмальное сближение историографии с источниковедением в рамках интеллектуальной истории [30].

В своем отзыве на доклад Н.А. Мининкова (на этом круглом столе), я уже указал, на важность того, что в рамках Научно-педагогической школы источниковедения ранее, с одной стороны, был предложен подход к изучению конкретных текстов историков (В.А. Муравьев) [31], с другой стороны, сделано предположение о возможности использования теоретического подхода источниковедческого «проекта» к разработке теоретической основы «проекта» историографического (О.М. Медушевская), так как они не разделены между собой и «их теоретические границы проницаемы» [32]. Кроме того, актуализация О.М. Медушевской в теории источниковедения принципа «признания чужой одушевленности» (т.е. одушевленности автора источника) [33] позволяет исследователю не только работать с конкретным историографическим источником, но, что для нас наиболее важно, задуматься о теоретической основе источниковедения историографии.

Мне представляется, что в современном историографическом исследовании применим тот же принцип «признания чужой одушевленности», что и в источниковедении источников иных видов. Его применение, с одной стороны, позволяет заменить иерархическую структуру исторического знания культурными связями разных его типов, с другой стороны, – помогает преодолеть линейность историографического процесса, дополняя коэкзистенциальными связями.

Принцип «признания чужой одушевленности» позволяет учитывать, что произведения историков прошлого по отношению к наблюдателю-исследователю выступают эмпирической реальностью – вещью, которая, сама по себе, реализованный интеллектуальный продукт, результат целенаправленной человеческой деятельности, выступающей в процессе познания как особый феномен. Этот феномен, по мнению О.М. Медушевской, представляет собой «главный материальный объект, посредством которого возникает в автономной человеческой информационной среде феномен опосредованного информационного обмена» [34]. Таким образом, источниковедческий подход к истории историографии может строиться на феноменологической концепции, которая, по меткому замечанию историка, уже является источниковедческой по своей ключевой позиции [35].

Идея, положенная О.М. Медушевской в основу концепции когнитивной истории, заключается в том, что когнитивная история рассматривает в качестве эмпирического объекта все интеллектуальные продукты, созданные человечеством ранее и создаваемые сегодня, причем, историк неоднократно подчеркивала, что такие продукты создавались людьми осознанно, т.е. целенаправленно. О.М. Медушевская отмечала: «Человек всегда творит целенаправленно, он ставит себе определенную цель и по мере продвижения к ней стремится сохранить накопленный информационный ресурс, создавая интеллектуальные продукты… За любой (завершенной) вещью угадывается цель ее создания. Соответственно этой цели целенаправленно отбирается материал с теми свойствами, которые отвечают замыслу» [36]. Конечно, среди целенаправленно создаваемых интеллектуальных продуктов особое место должны занимать труды историков.

Феноменологическая концепция позволяет рассматривать историю историографии (как и историю в целом) как науку, имеющую свой эмпирический объект, создававшийся в процессе целенаправленной деятельности историописателя. Произведенный автором интеллектуальный продукт становится основным источником информации о человеке и исторической культуре его времени. Созданные с определенной целью, как отмечала О.М. Медушевская, интеллектуальные продукты выполняют определенную функцию. Такие продукты «структурированы в соответствии с теми функциями, для которых они предназначены. Они имеют системное качество и, следовательно, способны фиксировать такой информационный ресурс, который говорит не только о них самих, но и той системе, в рамках которой оказалось возможным их возникновение», – писала она [37].

На цель создания того или иного рассказа о прошлом, по которой можно судить о функции самого этого произведения, ранее уже обращали внимание исследователи истории историографии. Например, на рубеже XIX–XX вв. известный русский историк церковной историографии А.П. Лебедев, вмешавшись в спор о «классе сочинения» (историческое, статистическое, полемическое и пр.) Игизиппа «Достопамятности», сделал осторожное предположение, что этот «класс» зависит от «ясно намеченной и вызываемой обстоятельствами цели» автора сочинения [38]. Однако такое замечание еще не было превращено в принцип научной классификации исторических, а тем более историографических источников. Сегодня мы признаем, что функциональны (по своему целеполаганию) и произведения историков, т.к. они несут в себе обозначение своей функции в системе исторического знания: монография, диссертация, статья, рецензия и т.д. Неслучайно, как мне недавно напомнил Р.Б. Казаков, независимо от историков определенную классификацию изданий уже проводили и проводят библиографы и книговеды (правда, историкам стоит со своих позиций осмыслить конкретную классификационную номенклатуру, в рамках которой определяется то или иное издание).

Функция того или иного произведения историка, основанная на цели создания его труда, и выступает основой классификационной процедуры, проводимой исследователем историографии. «Информационное поле продуктов человеческой деятельности имеет хорошо выраженную видовую конфигурацию», – метко подметила О.М. Медушевская [39]. Поэтому в качестве объекта источниковедческой операции для нас выступает уже не отдельно взятое произведение, а система (видовая структура) историографических источников, соответствующая определенному типу культуры.

О возможности создания классификационной схемы историографических источников по модели классификации исторических источников, выработанной советским источниковедением, говорил еще Л.Н. Пушкарев. Однако его предложение предусматривало лишь активную позицию историографа и совершенно игнорировало «Другого» – историка прошлого. Л.Н. Пушкарев предположил, что конкретная процедура классификации историографических источников будет зависеть от целей, которые ставит исследователь [40]. Напротив, рефлексия о чужой одушевленности позволила Научно-педагогической школе источниковедения за основу процедуры выделения видовой структуры исторических источников принять принцип целеполагания его автора («Другого»), а значит и классифицировать историографические источники не по цели современного исследователя или библиографа, а по целеполаганию (авторскому замыслу) историка прошлого.

В отличие от иерархической практики классической науки, феноменологическая концепция источниковедения, в основу которой заложен принцип «признания чужой одушевленности», позволяет выделять виды (монографии, статьи, диссертации, тезисы, рецензии, лекции, учебные пособия и т.д.) и группы (по типам исторического знания: научно ориентированное и социально ориентированное) историографических источников по целеполаганию и структурировать работы историков не по значимости, а рассматривать их как рядоположенные. Такая практика помогает не бороться с «социально мотивированным ложным истолкованиям прошлого», как призывал Дж. Тош [41], а выявлять «другой», иной по отношению к научной истории тип исторического знания.

В этой связи в качестве удобного примера можно привести ситуацию с диссертационными исследованиями по региональной тематике, где в историографических разделах авторами совершенно не выделяются научно ориентированные работы по локальной и региональной истории и социально ориентированные работы по историческому краеведению. Более того, историографический анализ традиционно причисляемых к краеведческим исследований позволяет выявить, что они выполнены в исследовательском поле региональной истории (например, статья С.И. Архангельского «Локальный метод в исторической науке» (журнал «Краеведение», 1927 г.)) [42].

Рассмотрим другой пример: видовую принадлежность сугубо научного диссертационного исследования С.М. Соловьева «Об отношениях Новгорода к великим князьям» выдает поставленная историком цель работы: «прежде всего мы должны определить», «показать», «и потом уяснить причины» и т.д. [43] Напротив, национально-государственный нарратив не может относиться к тому же виду историографических источников, т.к. целью конструирования такой истории уже не является исследование; неслучайно, тот же С.М. Соловьев в начале своей многотомной «Истории России» рассуждает не о научных задачах, а «о значении, пользе истории отечественной» [44], что говорит о сугубо социальной, а не научной ориентации такой работы.

Таким образом, феноменологическая концепция источниковедения, выступая теоретической основой источниковедения историографии, позволяет акцентировать внимание на специфике профессионализации исторического знания, выявлять его научные и ненаучные формы, помогает выработке критериев, позволяющих в источниковедческой операции историографического исследования отличать логику создания научного труда от логики иных форм историописания. И, пожалуй, самое главное, источниковедческий подход к изучению истории историографии помогает рассматривать ее (употреблю выражение О.М. Медушевской) как строгую науку, имеющую свой эмпирический объект.

Примечания

[1] Нора П. Между памятью и историей: Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Реюмеж, М. Винок. СПб. : СПбГУ, 1999 . С. 23.

[2] См.: Ключевский В.О. Лекции по русской историографии // Ключевский В.О. Сочинения : в IX т. М. : Мысль, 1989. Т. VII. С. 185-233; Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб. : Тип. А.С. Суворина, 1884; Jameson J. F. The History of Historical Writing in America. Boston; NY. : Houghton & C°, 1891; Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. М. : Тип. Т-ва М.Н. Кушнерев и К°, 1897. Т. 1; Fueter E. Geschichte der Neueren Historiographie. München; Berlin: Drunk und Verlag von R. Oldenbourg, 1911; Багалей Д.И. Русская историография. Харьков, 1911; Gooch G.P. History and Historians in the Nineteenth Century. 2-th ed. L., 1913; Shotwell J.T. An Introduction to the History of History. NY., 1922 и др.

[3] Подробнее об этом см.: Попова Т.Н. Историографическая наука: проблемы самосознания // Харківський історіографічний збірник. Харкiв.: НМЦ «СД», 2000. Вип. 4. С. 20-33; Ее же. Метаморфозы историографии, или история с историей истории // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. / отв. ред. О.В. Воробьева, З.А. Чеканцева. М. : ИВИ РАН, 2012. С. 198-215.

[4] Grever M. Fear of Plurality: Historical Culture and Historiographical Canonization in Western Europe // Gendering Historiography: Beyond National Canons. Frankfurt; NY., 2009. P. 49.

[5] См.: Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Социально-ориентированная история в актуальном интеллектуальном пространстве: приглашение к дискуссии // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв… С. 287.

[6] Муравьев В.А. История, исторический источник, историография, история исторического познания (размышления о смысле современных историографических исследований) // Рубеж истории: проблемы методологии и историографии исторических исследований. Тюмень, 1999. С. 21.

[7] См.: Нечкина М.В. История истории (некоторые методологические вопросы истории исторической науки) // История и историки. Историография истории СССР. М., 1965. С. 6-26.

[8] См.: Пушкарев Л.Н. Классификация письменных источников по отечественной истории. М. : Наука, 1975. С. 70-74; Шмидт С.О. Некоторые вопросы источниковедения историографии // Проблемы истории общественной мысли и историографии. М., 1976. С. 266-274.

[9] См.: Bentley M. Modern Historiography: An Introduction. L. : Routledge, 1999. P. IX.

[10] Чирков С.В. Об источниковедении историографии // Мир источниковедения (сборник в честь Сигурда Оттовича Шмидта). М. ; Пенза. 1994. С. 403-409.

[11] Дройзен И.Г. Историка. Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб. : «Владимир Даль», 2004. С. 142.

[12] Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М. : Наука, 1975. С. 74.

[13] См.: Нечкина М.В. История истории… С. 14-15.

[14] Нечкина М.В. Послесловие // Методологические и теоретические проблемы истории исторической науки. Калинин, 1980. C. 133.

[15] Например: Историографический факт – это «концепция ученого, реализованная им в одном или нескольких исторических сочинениях» (см.: Камынин В.Д. Теоретические проблемы историографии на рубеже XX–XXI вв. // Известия Уральского государственного университета. 2010. № 3 (78). С. 63). Мне представляется, что концепцию или гипотезу историка лучше так и называть – концепцией или гипотезой.

[16] Зевелев А.И. Историографическое исследование: методологические аспекты. М. : Высшая школа, 1987. С. 98.

[17] См.: Шмидт С.О. Некоторые вопросы источниковедения историографии // Проблемы истории общественной мысли и историографии. М., 1976. С. 265-274.

[18] Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Анализ отечественных историографических концепций. Омск ; Екатеринбург : ОмГУ, 2000. С. 22.

[19] Камынин В.Д. Теоретические проблемы историографии… С. 63.

[20] Шмидт С.О. Архивный документ как историографический источник // Шмидт С.О. Путь историка : избранные труды по источниковедению и историографии. М. : РГГУ, 1997. С. 185.

[21] Grever M. Fear of Plurality: Historical Culture and Historiographical Canonization in Western Europe // Gendering Historiography : Beyond National Canons. Frankfurt; NY, 2009. P. 46-47.

[22] Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв. : социальные теории и историографическая практика. М., 2011. С. 409-410.

[23] Медушевская О.М. Источниковедение и историография в пространстве гуманитарного знания: индикатор системных изменений // Источниковедение и историография в мире гуманитарного знания : докл. и тез. XIV науч. конф., Москва, 18-19 апр. 2002 г. / сост. Р.Б. Казаков; редкол.: В.А. Муравьев (отв. ред.), А.Б. Безбородов, С.М. Каштанов, М.Ф. Румянцева; Рос. гос. гуманит. ун-т. Ист-архив. ин-т. Каф. источниковедения и вспом. ист. дисциплин, Рос. Акад. наук. Археогр. комис. М., 2002. С. 35.

[24] См.: Ванштейн О.Л. Западноевропейская средневековая историография. М. ; Л. : Наука, 1964. С. 457; Нечкина М.В. История истории… С. 10; Клинова М.А. Историография уровня жизни городского населения (1946-1991): общероссийский и региональный аспекты : автореф. дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2009. С. 18; Игишева Е.А. Политическое развитие Урала в 1920-е гг. в отечественной историографии : автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2010. С. 10.

[25] Волин И. С. О pазнотипности истоpиогpафических источников // Методологические и теоpетические пpоблемы истории исторической науки. С. 122-123.

[26] Зевелев А.И. Историографическое исследование… С. 126.

[27] Ипполитов Г.М. Классификация источников в проблемно-тематических историографических исследованиях и некоторые подходы к их анализу // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2011. Т. 13. № 3. С. 502-505.

[28] Запрянова А. Типология источников историографического исследования // Харківський історіографічний збірник. Харкiв, 2010. Вип. 10. С. 43, 47.

[29] См.: Маловичко С.И. Феноменологическая парадигма источниковедения в изучении историографических практик // Imagines Mundi : Альманах исследований всеобщей истории XVI-XX вв. : Историк, текст, эпоха : IV междунар. науч. конф. Уральского отд. Российского общества интеллектуальной истории. Екатеринбург, 2012. С. 119-121; Его же. Источниковедение историографии с точки зрения Научно-педагогической школы источниковедения // Историческая наука и образование в России и на Западе : судьба историков и научных школ : материалы междунар. науч. конф. М., 2012. С. 114-117; Румянцева М.Ф. Лекционные курсы А.С. Лаппо-Данилевского и В.М. Хвостова по методологии истории: опыт сопоставительного исследования // Там же. С. 195-198.

[30] Румянцева М.Ф. Феноменологическая парадигма источниковедения в актуальном историографическом пространстве // Будущее нашего прошлого : материалы всеросс. науч. конф. М., 2011. С. 227.

[31] См.: Муравьев В.А. История вновь и вновь // Источниковедческая компаративистика и историческое построение : тез. докл. и сообщений XV науч. конф. Москва, 30 янв. – 1 февр. 2003 г. / сост. Ю.Э. Шустова;редкол. : В.А. Муравьев (отв. ред.) и др. ; Рос. гос. гуманитар. ун-т, Ист.-арх. ин-т, Каф. источниковедения и вспомогат. ист.дисциплин. М. : РГГУ, 2003. С. 25.

[32] Медушевская&npsp;О.М. Источниковедение и историография в пространстве гуманитарного знания… С. 22.

[33] Медушевская О.М.Феноменология культуры: концепция А.С. Лаппо-Данилевского вгуманитарном познании новейшего времени // Исторические записки. М.,1999. № 2 (120). С. 100-136.

[34] Медушевская О.М. Эмпирическая реальность исторического мира //Вспомогательные исторические дисциплины ― источниковедение ―методология истории в системе гуманитарного знания : материалы XXмеждунар. науч. конф. Москва, 31 янв. – 2 февр. 2008 г.: в 2ч. М., 2008. Ч. 1. С. 33.

[35] Медушевская О.М. История в общей системе познания смена парадигм //Единство гуманитарного знания: новый синтез : материалы XIX междунар. науч. конф. Москва, 25–27 янв. 2007 г. М., 2007. С. 14.

[36]Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.:РГГУ, 2008. С. 54.

[37] Там же. С. 258.

[38] См.: Лебедев А.П. Церковная историография в главных еепредставителях с IV-говека до XX-го.СПб., 1903. С. 19.

[39] Медушевская О.М. Теория и методология… С. 244.

[40]Пушкарев Л.Н. Определение, оптимизация и использованиеисториографических источников // Методологические и теоретическиепроблемы истории исторической науки…С. 103.

[41] Тош Дж.Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М.:Весь Мир, 2000. С. 29.

[42] См.: Маловичко С.И. «Локальный метод» С.И.Архангельского в тисках изобретенной генеалогии краеведения //Историки между очевидным и воображаемым: проблемы визуализации висторической мысли. Нижний Новгород, 2011. С. 11-14.

[43] См.: [Соловьев С.М.] Об отношениях Новгорода к великим князьям.Историческое исследование С. Соловьева. М., 1846. С. 1.

[44] Соловьев С.М. История России с древнейших времен : в 6 кн.,29 т. СПб., 1896. Кн. 1. Т. 1. С. 1.

Дискуссия

Всего комментариев: 3.

1  
(комментарий Н.Н. Алеврас. Часть 1.)

Дорогой Сергей Иванович, мне очень интересны Ваши рассуждения об источниковедении историографии. Вы вышли на понятие «историографический источник», которое в последнее время меня особенно привлекает. В ряде последних публикаций я выхожу на эту, казалось бы, уже не новую проблему. В определенной мере актуализация этого, возникшего в советской историографии понятия, для меня произошла под воздействием последних работ О.М. Медушевской.

Я прихожу к выводу, и в данном случае не во всем с Вами согласна, что «историографический источник» в определенном смысле искусственный конструкт, данная формулировка противоречит концептуальной версии и духу теории когнитивной истории. Мне представляется, что многообразие результатов творческой и научной деятельности, частной и общественной жизни ученого любой научной области, и историка в частности, входит в общий корпус интеллектуальных продуктов, выработанных человечеством. Представляя феномены интеллектуальной жизни научного сообщества с присущими им социокультурными функциями, они при соответствующей ситуации в науке, могут выступить в роли источников по изучению истории историографии. Информационную базу историограф формирует из общей «копилки» интеллектуальных продуктов (своеобразных протоисточников), которой пользуется все корпоративное сообщество историков, а шире – гуманитариев. Замечу, что Ольга Михайловна, даже давая дефиницию источника (см. ее Указатель понятий, с. 352), обошлась без сопроводительного традиционного определения «исторический». Думаю, это не случайно, поскольку речь у нее идет об универсальной природе источника, информация которого может быть «извлечена» и интерпретирована в любой области знания (не только исторической и даже гуманитарной). Можно обратить внимание на ее суждение о том, что «произведения ученых» составляют «частный случай» среди интеллектуальных продуктов человеческой деятельности (об этом она писала в 2002 г., см.: ее Избранные произведения, 2010, с. 210.). В этой связи, думаю, использование понятия «историографический источник» ничего не добавляет для понимания "естественной" природы имеющихся в виду историографами интеллектуальных продуктов. Поэтому это понятие применимо лишь в практических целях, для уточнения дисциплинарного контекста его употребления.

(продолжение следует)

2  
(комментарий Н.Н. Алеврас. Часть 2)

Мне кажется, что вопрос о классификации «историографических источников» вполне имеет место быть. А сама эта процедура весьма полезна для определения жанрового разнообразия используемых в историографических исследованиях источников, в том числе, сочинений (трудов) историков, как базовой группы, если в центре внимания историографа оказывается изучение взглядов, идей, концепций того или иного историка. Но я бы поставила под сомнение целесообразность попыток какого-то отдельного структурирования/классификации по видовому принципу всего мыслимого корпуса так называемых историографических источников. Видовая классификация, как всеобъемлющая, уже в своих основаниях выработана, и все используемые историографами источники вполне находят свое место и идентификацию в этой классификационной системе. Конечно, это не исключает поиск и открытие новых видовых модификаций источников в ней. Другое дело, что остаются вопросы относительно интерпретаций и определения смыслов каждой из видовых групп, жанровых особенностей отдельных произведений внутри того или другого вида произведений. Выделенная Вами группа источников, состоящая из различных сочинений историков («основная группа»), это не отдельная видовая группа. Входящие в ее состав «жанровые типы», вероятно, могут быть, отнесены к разным видам. Я долго раздумывала, например, к какой видовой группе отнести речи историков на диссертационных диспутах. Тесно увязывая их с
такими «научными произведениями» как диссертация, в конце концов, связала их природу с эго-документами (или источниками личного происхождения). Процитирую фрагмент из статьи, которая находится в публикации «Известий Уральского
государственного университета»: «Речь ученого на диссертационном диспуте в практиках диссертационной культуры изучаемого времени являет тот случай, когда человек выражает свое «Ego»: отношение к себе самому как ученому и миру науки сквозь призму индивидуально-персонального опыта и восприятия реальности. Речь диспутанта при этом нацелена на установление системы межличностных коммуникаций, без чего научная деятельность ученого невозможна <…> Авторское «Я» организует структуру текста речи диссертанта и задает интерпретационно-оценочную составляющую ее содержания <…>Предполагаю, что по своей природе и информационному потенциалу речь как источник ближе всего приближается к видовым характеристика таких жанров мемуаристики как эссе и исповедь». Возможно, мое толкование вызовет критику, но ясно, что проблема отнесения тех
или иных интеллектуальных продуктов, ставших объектом исследования, представляет актуальную задачу. Поэтому я думаю, что наиболее важным является определение видовой природы известных нам уже модификаций интеллектуальных продуктов, используемых в истории историографии.

Н.Н. Алеврас.

3  
Дорогая Наталья Николаевна! Спасибо за Ваш комментарий, соображения приведенные в нем для меня очень ценны. Конечно, в этом направлении, которым мы занимаемся, предстоит сделать еще очень много, в частности, поднятый Вами вопрос о «речи ученого» на диспуте, представляется мне актуальным.
Однако Вы написали: «Выделенная Вами группа источников, состоящая из различных сочинений историков («основная группа»), это не отдельная видовая группа. Входящие в ее состав «жанровые типы», вероятно, могут быть, отнесены к разным видам». Ведь я указал в докладе, что такую «основную группу» выделила В.П. Корзун, я же старался везде подчеркивать, что веду речь о базовых историографических источниках – произведениях историков, которые, представлены разными видами. На мой взгляд, именно эти источники назрела необходимость вычленить из комплекса исторических источников иных видов, показав их специфику.
В актуальной научной ситуации, мне представляется важным говоря об истории историографии вести речь не о процессе накопления исторических знаний, расширении корпуса исторических источников, научных и научно-образовательных институций и т.д., а о процессе профессионализации исторического знания, определении/различении разных его типов. В этом случае необходимо выделять из корпуса, как Вы написали, «интеллектуальных продуктов, выработанных человечеством» не многообразие творческой деятельности человека и информацию об общественной жизни ученых, а продукты, презентирующие историческое знание. Выделять из интеллектуальных продуктов, имеющих социокультурные функции, продукты, созданные с целью конструирования нового знания или те, которые лишь особым образом использовали научную фактологию.
В связи с последним, мне представляется важным продолжение работы над классификацией тех видов историографических источников, в которых презентируется социально ориентированная история.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: