Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Когнитивизм и историческое познание

Дмитрий Викторович Лукьянов

канд. ист. наук, доцент
кафедра истории России нового времени
факультета истории, политологии и права
Историко-архивного института
Российского государственного гуманитарного университета

В современной гетерогенной науке историческая эпистемология не является единым проектом, основанным на единственном, автономном, историческом способе мышления и соответствующем методе познания, и это один из достаточно распространенных аргументов в обосновании причин заметного уменьшения влияния исторического знания на повседневность [1]. Другим следствием данной аргументации, основанной на отсутствии в историографии сколько-нибудь разделяемого всеми историками собственного «гранд-нарратива» [2], является констатация того, что результатом произошедшего отхода от «эссенциалистской» традиции в мировой историографии стало появление неопределенного множества областей исследований, «которые прежде расценивались как простые “упоминания”, не имеющие значения для генеральной сюжетной линии истории» [3].

Фрагментированная история вызывает беспокойство разве что у философов, как традиционных «местоблюстителей истины» (Ю. Хабермас), которых не устраивает диссипация существующего историографического дискурса в различиях интерпретаций прошлого. Наличествующая ситуация конфликта исторических интерпретаций заставляет их ставить перед собой ряд острых и неудобных вопросов: есть ли в целом потребность в знании о прошлом у современного человека; являются ли когерентными истине высказывания и интерпретации относительно прошлого, предлагаемые в рамках различных конструктивистских подходов; наконец, не может ли и вовсе исчезнуть сама история, став наконец-то «строгой наукой» [4]. К примеру, современная субстанциалистская философия занимает исключительно «реалистические» позиции в отношении истории и восприятия независимого от исследователя объективного прошлого, активно критикуя различные формы исторического «конструкционизма» как не соответствующие данной точке зрения [5]. Между тем в философском дискурсе о «познании истории в ускользающем мире» вполне спокойно выглядит общее утверждение о том, что «более или менее внятных, законченных и полностью признанных исторической наукой содержательно-сущностных концепций исторической эпистемологии пока нет». [6]

Нельзя не согласиться с тем, что когнитивная институционализация исторической науки на уровне исторической эпистемологии представляет сегодня рискованную процедуру отыскивания новой онтологии для истории, что неприемлемо, за редким исключением, для большинства практикующих историков [7]. Однако нельзя, одновременно, согласиться и с тем, что в современной историографии «ремесло историка» остается лишь прерогативой тех, кто продолжает аутентично историзировать историю в исходных практиках реконструкции прошлого, «показывая его таким, каким оно было на самом деле». Историческое сознание в своей основе остается, прежде всего, интенциональным и темпоральным [8], но к данным традиционным атрибуциям можно добавить еще и третью – «спасиализированность» («опространственность») [9]. Для понимания значимости существования исторической эпистемологии в современных условиях это означает следующее. Во-первых, в изменившемся социокультурном контексте существования научного знания произошел «переход рациональности от объектно-констатирующего типа к проектно-конструктивному», и показателем здесь является, прежде всего, «конструктивная работа в пространстве коммуникации различных познавательных позиций» [10]. Во-вторых, произошла т.н. «смена в парадигме» историзации знания о прошлом, особый когнитивный поворот к современности как «сокращенному настоящему» (Г.Люббе) [11], когда настоящее – активно «музеефицируется», а будущее – «буквально» не определено как общая глобальная социальная стратегия. Все это делает возможным говорить о том, что и «прошлое оказывается не менее проективным, чем будущее» [12]. Наконец, в-третьих, «опространствование» исторического познания означает то, что направленность языковых стратегий исторического воображения предполагает легитимацию существующих представлений о конструируемой реальности и таким образом «закрепляется» в научном дискурсе как объективированная данность.

Отсутствие общей содержательно-сущностной генерализации в современной исторической эпистемологии – это, тем не менее, «присутствие в знаке» названных «трендов» и паттернов исторического сознания, которые, как писал Л. Февр, «куда сложнее увидеть» современной историографии, нежели просто «описать то, что видишь» как это делали «историзирующие историки» [13]. Такую ситуацию иногда строгие критики обозначают или «бегством от реальности», или результатом «колебания академической моды»: историки в большинстве своем достаточно осторожно относятся к изменению ориентаций в исследовательской практике гуманитарных наук с установки на объяснение эмпирического мира на установку, рассчитанную на его интерпретацию [14].

Между тем ситуация «смены парадигм» изменила сегодня историографические установки и интенции нарративизма на формирование когнитивного репертуара теоретической истории. Историографические «нулевые» вполне определенно и четко можно охарактеризовать как все возрастающий и неослабевающий интерес к проблематике рассмотрения когнитивных оснований исторического познания. Со всей определенностью сейчас можно говорить о той ситуации в отечественной историографии, которая сложилась вокруг понимания парадигматических и эвристических возможностей использования когнитивности и когнитивизма как особой теории и практики «ремесла историка». Напрямую это связано с творчеством О.М. Медушевской и выходом ее книги «Теория и методология когнитивной истории» [15]. Последняя как раз представляет собою системное и систематизированное видение понимания и изложения «когнитивного репертуара» современной исторической науки с точки зрения непосредственной исследовательской практики историка-источниковеда.

На фоне отсутствия в профессиональной историографии единства представлений о критериях выявления новых эпистемологических направлений в исторической науке и как таковом произвольном установлении режима определения новизны в современных исторических исследованиях, когнитивная парадигма истории заслуживает особого анализа, поскольку со всей очевидностью претендует на статус если не новой онтологии истории, то принципиально новой концептуальной стратегией генерализации истории как науки.

В книге представлена исключительная в современной российской историографии историко-философская позиция построения «парадигмы истории как строгой науки». Направленная на выявление системных свойств исторической реальности, данная парадигма предполагает, что обеспечение фундаментальной идеи единства строгого научного знания не может обойтись без «философской концепции теории и методологии истории как науки о человеке». «Когнитивная история – это прежде всего философия истории, философия человеческого бытия в истории. Поэтому проникновение философского подхода в исторический профессионализм в каждом своем проявлении есть событие становления когнитивной истории» [16]. Иначе говоря, в качестве главной интеллектуальной предпосылки выстраивания системы представлений об объекте и предмете когнитивной истории выступает понимание того, что исходным теоретическим основанием является философия истории [17], – конкретнее, феноменологическая философия и феноменологический подход к рассмотрению исторических явлений, разработанные в трудах А.С. Лаппо-Данилевского.

Именно в возможностях научно-исторической разработки феноменологической парадигмы, считает О.М. Медушевская, может быть реализован имеющийся инновационный потенциал «когнитивно-информационной модели», который задает новые оптимальные и системообразующие параметры всему современному проекту гуманитарного знания и образования, придавая им качество фундаментальности.

Центральная идея автора книги заключается в том, что нет и не может быть никакой другой истории кроме истории человеческого мышления (когнитивной истории), постижение которого и его опыт на всем протяжении существования человечества является главнейшей проблемой науки. Мышление деятельно и интенционально по своей природе («универсальное априори» человека), поэтому эмпирическим объектом актуальной (когнитивной) истории является вся совокупность целенаправленно созданных в ходе исторического процесса человеческим мышлением продуктов интеллектуальной деятельности, через которые человек «ежеминутно формирует свою рукотворную, человеческую новую реальность» [18]. Исследование возможностей и пределов человеческого мышления входит в представление о предмете когнитивной истории, поскольку представляется возможным изучить человеческий познавательный процесс по его осязаемым, вещественным и осознанным результатам. Получается, что все исторические артефакты мышления (общая конфигурация «зафиксированных» источников, произведенных в результате творческой и познавательной деятельности) и исследовательская стратегия когнитивиста-историка, направленная на рассмотрение проблемы «мышления о мышлении» той или иной эпохи, – по определению, обратимы.

Логика автора теории и методологии когнитивной истории выстраивается на утверждении господства в ней различного рода всеобщностей, которые, с одной стороны, обусловливают единство назначения, структуры и функционирования «информационного ресурса» общественного сознания и исторического знания в социуме на каждый момент истории, а, с другой, – призваны показать, что исторический процесс по-прежнему остается познаваемым, телеологичным и в целом открытым и доступным для рационального осмысления.

«Когнитивная история в своих основаниях претендует на системный подход» [19]. Системными качествами обладают и все базовые понятия концепции когнитивной науки, используемые автором в книге, что само по себе артикулирует в поле научной истории актуальнейшие проблемы современной философии науки [20].

В науковедении под системой подразумевается нечто такое, что способно отличать себя от внешней среды и постоянно воспроизводить эту границу на структурно-функциональном уровне взаимодействия своих подсистем; это считается уже общим местом в современной системной теории, вне зависимости от научной специализации [21]. Применительно к исторической науке данный подход тематизируется следующим образом: «В центре современных размышлений научного сообщества – целостность и системность исторического процесса, его системные качества как части мирового целого, принципы организации эволюционного и коэкзистенциального исторического целого, перспективы и возможности исторического познания» [22]. Системный объект когнитивной парадигмы истории «мыслится как адекватный человечеству», в частности, представляет собою универсальную систему человеческого мышления и деятельности, которая «ограничена» возможными пределами времени и места протекания исторического процесса. Историческая наука, выступая в качестве когнитивной «подсистемы», наблюдает единство исторического процесса как эпифеномен деятельности мышления индивидов, который представляет собою «воплощенный в материальный объект набор идей» и предстает как «информационный ресурс реальных продуктов целенаправленной человеческой деятельности». Данный ресурс как раз и выступает для науки в качестве «макрообъекта», единицы которого (интеллектуальные продукты как материальные образы идей их авторов) наделены универсальными свойствами однородной общей совокупности сознаний индивидов, что позволяет идентифицировать этот общий информационный ресурс как реальные феномены человеческого мышления «в его состоявшихся в истории проявлениях». Поэтому информационная система общества – это «фундаментальное понятие для исследования способов самоорганизации человеческих сообществ в их статике и динамике» [23]. Получается, что факт мышления сближается с понятием вещественно существующего объекта, данная «вещь» становится адекватным выражением мыслительной «деятельности человека в формах реализованного интеллектуального продукта», выступает как базовая процедура «схватывания механизма функционирования целого» и, наконец, является «точкой доступа в замкнутую систему общечеловеческой информационной опосредованной коммуникации» [24].

Правда, однако, остается не вполне ясным, как когнитивная наука, являясь подсистемой самореферентной организации человеческого мышления, может адекватно распознавать и декодировать смыслы самой данной системы, опираясь только на процедуры структурного сопряжения с ней, результатом которых является обнаружение информационных продуктов ее жизнедеятельности. Ведь на уровне когнитивных практик подсистема науки выступает для человеческого мышления, говоря языком системной теории, лишь «наблюдателем первого порядка», но далеко не единственным и аутентичным, «непосредственно наблюдаемым». В этом отношении О.М. Медушевская замечает: «Для получения точного проверяемого знания о системе в принципе необходим выход наблюдателя за пределы – структурно-функциональный подход» [25].

Возникновение интеллектуальных продуктов изначально «имело свои рациональные основания» и поэтому, считает исследовательница, при всем разнообразии и даже уникальности их индивидуальных свойств в основе своей они содержат типологические модели и определенные структуры, постольку, поскольку в «теории произведения ключевое значение имеет момент сознательного целеполагания». Именно потому, что человеческое мышление исторично, а его атрибуцией служит «системообразующая составляющая» целеполагания, –– оно способно указать сущностное содержание, процессуальную форму и смысл истории. В аспекте целеполагания мышление обладает единой рациональной структурой (под структурой автор монографии полагает «устойчивые связи элементов в системе целого»), индивид «создает некий продукт по универсальной “схеме”… благодаря чему возникает возможность понять другого по аналогии с самим собой» [26]. Так, на основании тезиса о том, что «единство сознания индивида проявляет себя в создании интеллектуального продукта, – заключает О.М. Медушевская, – можно построить научную гипотезу интерпретации», которая строится в обратном порядке: «от продукта к замыслу, для реализации которого продукт и был целенаправленно структурирован» [27].

Гносеологические возможности истории как когнитивной науки находят свое полное развитие в вопросе об эмпирическом объекте наблюдения в гуманитарных науках. Согласованность представлений сообщества «прежде всего о своем объекте» О.М. Медушевская считает признаком парадигмальным, поскольку «позволяет далее применять общие критерии истинности и доказательности в оценке новых научных результатов». Феноменологический тезис о «целостности и системности окружающего мира» и принципиальной возможности выявления «универсальных свойств в эмпирике конкретных объектов» создает перспективу возможного складывания «метадисциплинарных связей» в системе когнитивных наук, в которых, однако, «источниковедческое направление выступает как все более значимое, актуальное, а в конечном счете как самодостаточное» [28]. Из этого следует, что фундаментальной когнитивно-информационной моделью гуманитарного познания является использующая источниковедческий подход феноменологическая «история как наука наблюдения», а под моделью образовательной – автор исключительно «имеет в виду образовательную модель историко-архивоведения» [29].

Объем статьи не позволяет проанализировать все без исключения аспекты рассматриваемой в монографии О.М. Медушевской концептуализации теории и методологии истории как строгой когнитивной науки. К настоящему времени основное содержание «концептуального ядра» данной авторской исследовательской программы во многом подробно и комплексно изложено в публикациях профессионалов из различных областей историко-гуманитарного знания, откликнувшихся на выход данной, к сожалению, последней книги профессора О.М. Медушевской [30].

Проблемы, рассматриваемые в книге О.М. Медушевской и сформулированные в ходе ее обсуждения в научной периодике, затрагивают общую позицию историков в отношении к содержанию современной философско-методологической рефлексии над исторической наукой, а также приглашают к дискуссии вокруг обсуждения возможностей применения оптимальных форм строгой рациональной репрезентации исторической реальности в современном историческом образовании. Думается, некоторые промежуточные результаты обсуждения проблем когнитивистики применительно к гуманитарному знанию можно уже сейчас представить «на высоте возможностей» исторической эпистемологии и оценить характер притока инноваций в историческую науку, которые становятся для нас значительно более понятными и созвучными современности в контексте развития историографического процесса последних лет.

Когда в конце 1980 – начале 1990-х гг. радикальной критике подверглись сами основания советской историографии, то выражалась она, прежде всего, в констатации общего «кризиса современной марксистской философии» как базовой онтологии исторического развития [31]. Прежние инвариантные интерпретации структуры историко-научной картины мира оттеснила т.н. «мультипарадигмальность» возможностей исторического познания, которая в академической науке была воспринята не иначе как свидетельство ее «кризиса».

Ситуация невозможности продолжать ставить и решать актуальные для профессионального сообщества научные проблемы на прежних теоретических и методологических основаниях в условиях радикального слома прежней интеллектуальной традиции обернулась для российских историков постановкой вопроса о самой возможности появления на основе синтеза различных теоретико-методологических идей [32] «новой интегративной парадигмы исторического исследования» [33]. В качестве академической нормы новая генерализация и появление различных вариантов ее «большой истории» («метанарративов» и «метаисторий») в профессиональном сообществе воспринимались традиционно как показатель продуктивности и атрибут определенного «социально-исторического оптимизма» науки [34].

В итоге научных дискуссий середины 1990-х гг. на фоне отсутствия хоть сколько-нибудь заметного складывания единого исторического мировоззрения или идеологии, которые понимались тогда исключительно как «навязывание» историку и соответственно историческому исследованию той или иной жесткой универсальной логической схемы, была высказана и большинством признана как позитивная общая «нестрогая» точка зрения, что новая теория исторического познания является на данный момент ничем иным как учением «о процедурах толкования, которые вырабатываются в процессе самого исследования, как бы ad hoc, т.е. с учетом специфики источников и приемов их анализа» [35]. В этом смысле, не случайно, что с изменением типа, характера, качества и границ историографической рефлексии (дискредитацией «объективной методологии» марксизма в науке) перспективы формирования новой научной онтологии, т.е. определенного представления об объектах исторической науки и особенностях путей «вхождения» в науку данных объектов, считающихся существенным компонентом научного познания в целом [36], – стали развиваться в постсоветское время именно в области теоретического источниковедения.

Феноменология, как определяющий тип научной рефлексии, и феноменологический подход, как общая и универсальная методология гуманитарных и естественных наук, признаются сегодня наиболее перспективными, поскольку оказываются, прежде всего, концептуально открытыми и способными адаптироваться к специфической ситуации современных способов историзации знания на уровне философско-методологической рефлексии [37]. Однако в своем крайнем выражении феноменологический рационализм способен превращаться в панлогическую конструкцию тождества исторического бытия и исторического мышления, в этом смысле порядок и связь идей, которые мы находим в монографии О.М. Медушевской, тождественны тому, каковы порядок и связь «вещей».

Человеческое мышление и сознание таким образом редуцируется когнитивистами к представлению о гуманитарном знании и познании, в которых точность, строгость и доказательность являются определяющими критериями, отделяющими науку от не(до)науки. В результате из поля зрения историка-когнитивиста ускользает огромный пласт работы ценностно-целевых установок в человеческом познании [38]. «Социальное конструирование реальности как реальности индивида, стремящегося исключительно к потреблению, не плодотворно» [39], – пишет О.М. Медушевская, однако за этим как раз и видится «отнесение к ценности», которое выступает «извне» систематизации человеческого мышления и деятельности только как целенаправленных и осознанных совокупных интеллектуальных продуктов. Настаивая на том, что информационный ресурс представлен в овеществленной форме и позволяет понять цели, средства, способы создания и функционирования человеческого мышления, историк-когнитивист, тем не менее, не отказывается от понимания источника как продукта целенаправленной деятельности человека и ее познания, используя принцип признания «чужой одушевленности». Но в данном аспекте мы возвращаемся к идеям всеединства, когда предметом истории мыслилось «социально-пcихическое развитие всеединого человечества» [40]. В «душевности» представители всеединства не видели «пространственной разъятости» и рассматривали человечество в единстве «его духовно-душевной деятельности» [41], которая не конструировалась носителями данных идей из элементов («материальное» измерение человечества воспринимались лишь как средства и факты), но признавалась ими существующей изначально, констатация единства психики человечества была исходным моментом исследования [42].

Выявить имманентный порядок вещей становится вполне решаемой задачей научного метода когнитивной истории, обеспечивающего «строгую научность» исторического знания, человечество как объект исторической науки и как часть мирового целого «на основе осмысления абсолютных ценностей все больше влияет на мировое целое» как «великая индивидуальность» [43]. Картина исследовательской реальности выстраивается в теории и методологии когнитивной истории из представления о ее фундаментальном объекте (человеческом мышлении), в соответствии с ним полагаются и все другие типологии изучаемых объектов, выявляются общие закономерности их взаимодействия и пространственно-временная структура реальности, – все они подробно обосновываются О.М. Медушевской в постулатах «дисциплинарной онтологии» источниковедения.

Центральная проблемой в гуманитарном познании остается соотношение субъекта и объекта: в работе историка-когнитивиста данное соотношение образует особый полифонический строй, особую социальную систему, которая, с одной стороны, сама себя наблюдает и идентифицирует как часть универсума (отдифференциация человечества как «живой системы»), а с другой – самоорганизует и воспроизводит данную систему изнутри на структурно-функциональном уровне, через построение иерархии различных познавательных подсистем. Источниковедение как «самодостаточное … пространство исследований» [44] решает задачу «воссоздания системного целого» на структурном уровне изучения продуктов прошлого и создает адекватное представления о структуре мышления не только изучаемой эпохи в прошлом, но и, что особенно важно, – современности. Преимущества системного подхода в когнитивной истории очевидны, когда «глобальная история совершается в режиме настоящего, единого времени», и в источниковедческих интерпретациях предстает не «диахронный (собственно исторический, уходящий вглубь веков), но синхронный тип исследования» современности [45].

Важно отметить, что новая дисциплинарная онтология теоретического источниковедения, представленная О.М.  Медушевской «новой» теорией и методологией когнитивной истории, ставит множество вопросов относительно существующих способов производства научного знания сегодня, об исключительном использовании в качестве приоритетных только рациональных способов репрезентации реальности, позволяющих многим продолжать воспринимать саму научно-познавательную деятельность как наиболее эффективную стратегию и технологию в различных проблемных ситуациях современности, а науку – по-прежнему мыслить как значимую и органическую ценность культуры. Переход рациональности от объктно-констатирующего типа сознания к проектно-конструктивистскому, о чем сегодня размышляет большинство социальных мыслителей, ставит также вопрос о месте и значении при анализе исторического мышления категории целеполагания, базовой для «когнитивистов», в частности, представления о том, что стратегий целеполагания может быть выработано не одна, а несколько в определенную историческую эпоху, и они будут реально сосуществовать в условиях отсутствия единого представления о социальном проекте будущего [46].

Вопрос о вариантах и моделях современной образовательной среды также остро стоит сегодня в контексте изменившихся перспектив перехода на двухуровневую систему и тех «технических» сложностей, с которыми сталкивается сегодня не только профессиональное сообщество историков («наукоучение» как основной компонент представления себя сообществом в образовательной среде, здесь не выступает вполне очевидным и новым) [47].

Когнитивно-информационная теория О.М. Медушевской претендует сегодня на статус «новой философской парадигмы гуманитарного познания» [48], а сама книга уже названа «классикой современной исторической науки» [49].

Итак, в чем заключаются исходные когнитивные основания исторического познания после прочтения монографии О.М. Медушевской?

Когнитивизм в исторической науке возвращает ученых к проблематике изучения современности, исходя из наблюдения за ней самой (подвергая при этом принцип историзма неумолимой критике как индикатора «традиционной» парадигмы «нарративизма»), – изучения саморазвивающейся системы с четкими структурами и функциями произведенных мышлением человека интеллектуальных продуктов, к способу наблюдения и возможностям упорядочивать компаративно и целостно информационную картину современности, получая фундаментальное, философски ориентированное знание. В определенном смысле «темпоральная карта» историка-когнитивиста не детерминирована исключительно представлениями о прошлом, она раскрыта таким образом, что в ней присутствуют «топосы» и «настоящего прошлого» и «настоящего настоящего», предполагая, прежде всего, реалистическую установку в выстраивании каузальной структуры самой социальной реальности исторического на фоне присутствия сложных конфигураций современности.

Также, позволим себе высказать предположение, что представление и активное обсуждение в профессиональном сообществе историков идеалов и норм когнитивной истории является «историографическим фактом» и знанием, выявляющим какие-то системные свойства самой окружающей ученых реальности. Как появление источниковедения в XIX в. было обусловлено «становлением национально-государственной идентичности Нового времени» [50], так и появление теоретико-методологического трактата О.М. Медушевской «в снятом виде» обусловлено социокультурными детерминантами настоящего времени, которое предполагает в перспективе системный подход в изучении структур и функций конкретного типа информационного общества в условиях преодоления т.н. когнитивного диссонанса.

Примечания

[1] См.: Мегилл А. Историческая эпистемология. М., 2007. С. 297,302.

[2] Кукарцева М.А. Трансформация эпистем: познание истории в ускользающем мире. Вместо введения // Способы постижения прошлого: Методология и теория исторической науки / отв. ред. М.А. Кукарцева. М., 2011. С. 7.

[3] Мегилл А. Историческая эпистемология… С. 299.

[4]См.: Знание о прошлом в современной культуре (мат-лы «кр. стола») // Вопросы философии. 2011. № 8. С. 3-45.

[5] Кимелев Ю.А. Западная философия истории на рубеже XX–XXI веков : аналитический обзор. М., 2009. С. 85-89.

[6] Какурцева М.А. Трансформация эпистем… С. 14.

[7] На отсутствии необходимости выработки для истории какой-либо онтологии активно настаивают, например, представители т.н. «новой культурной истории» (Линн Хант и Виктория Боннел). Это также, отмечают исследователи, входит в установку и представление современной т.н. «постнеклассической» парадигмы истории, для которой ориентация на онтологию является анахронизмом предыдущего «неклассического» этапа.

[8] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 39,49.

[9] Копосов Н.Е. Как думают историки. М., 2001. С. 33.

[10] Швырев В.С. Рациональность как ценность культуры. М., 2003. С. 151-152.

[11] См.: Люббе Г. В ногу со временем. О сокращении нашего пребывания в настоящем // Вопросы философии. 1994. № 4. С. 94-113.

[12] Репина Л.П. Историческая наука на рубеже ХХ–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М., 2011. С. 454.

[13] Л. Февр, в частности, писал: «Ибо, в конце концов, не так уж сложно описать то, что видишь; куда сложнее увидеть то, что должен описывать» (Февр Л. Историзирующая история. О чуждой для нас форме истории // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 69).

[14] Шапиро И. Бегство от реальности в гуманитарных науках. М., 2011. С. 26, 35.

[15] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008.

[16] Там же. С. 163.

[17] Медушевская О.М., Румянцева М.Ф. Методология истории : учеб. пособие. М., 1997. С. 5.

[18] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 18.

[19] Там же. С. 270.

[20] См., напр.: Максимов Л.В. Когнитивизм как парадигма гуманитарно-философской мысли. М., 2003; Баксанский О.Е. Система когнитивных наук // Системный подход в науке (к 100-летию Людвига фон Берталанфи). М., 2004.С. 276-308; Аверюшкин А.Н. Проблемы исторической теории в когнитивной практике и методологической рефлексии в ХХ столетии : дис…канд. филос. наук. М., 2005.

[21] См., напр.: Матурана У., Варела Ф.Древо познания. М., 2001.; Луман Н. Общество как социальная система. М., 2004.

[22] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 189.

[23]Там же. С. 284.

[24] В источниковедческих исследованиях такая точка зрения является теоретическим и методологическим обоснованием при изучении т.н. самооснов самосознания русской культуры. (См.: Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 440).

[25] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 222.

[26] Там же. С. 225.

[27] Там же. С. 292.

[28] Там же. С. 186.

[29] Там же. С. 313.

[30] См.: Круглый стол по книге О.М. Медушевской «Теория и методология когнитивной истории» // Российская история. 2010. № 1. С. 131-165; Медушевский А.Н. Когнитивно-информационная теория в современном гуманитарном познании // Российская история. 2009. № 4. С. 3-22; Казаков Р.Б., Румянцева М.Ф.О.М. Медушевская и формирование российской школы теоретического источниковедения // Российская история. 2009. № 1; Плавская Е.В., Румянцева М.Ф. Международная научная конференция «Чтения памяти профессора О.М. Медушевской» // Российская история. 2009. № 6 и др.

[31] Скоробогацкий В.В. По ту сторону марксизма. Свердловск, 1991. С. 12-106.

[32] Ковальченко И.Д. Теоретико-методологические проблемы исторических исследований // Новая и новейшая история. 1995.№ 4.С. 3.

[33] Лубский А.В. Классическая парадигма исторического исследования // История: научные поиски и проблемы (Памяти д.и.н., проф. А.П. Пронштейна). Ростов-н/Д., 2000. С. 27.

[34] См.: ,em>Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. М., 1997; История и время. «Круглый стол» // Теоретические проблемы исторических исследований. Вып. 1. Октябрь 1998 / под ред. С.П. Карпова. М., 1998. С. 122-191; Зверева Г.И. «Большая» интеллектуальная история: текст и историографическая норма // Диалог со временем : альманах интеллектуальной истории. М., 2000. Вып. 3. С. 334-338.

[35] Гуревич А.Я. Двоякая ответственность историка // Новая и новейшая история. 1997. № 5. С. 78.

[36] Кордонский С.П. Построение научной онтологии // Проблемы методологии науки. Новосибирск, 1985. С. 111.

[37] Пружинин Б.И. Ratio serviens? Контуры культурно-исторической эпистемологии. М., 2009. С. 128.

[38] Критику когнитивизма как современного парадигмального методологического принципа в философской рефлексии гуманитариев см.: Максимов Л.В. Когнитивизм как парадигма гуманитарно-философской мысли. М., 2003. Гл. 4.

[39] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 43.

[30] Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1993. С. 98.

[41] Там же. С. 97-98.

[42] Кстати, по замечанию О.М. Медушевской, психика не отражается на реальности продукта, поскольку он — результат именно человеческой деятельности, которая социально обусловлена конкретно историческими условиями (Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 226), но это не мешает автору книги заметить, что в своих человеческих механизмах психика, тем не менее, «типологически однородна» (Там же С. 223).

[43] Медушевская О.М., Румянцева М.Ф. Методология истории… С. 53.

[44] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 101-102.

[45] Там же. С. 240.

[46] Кимелев Ю.А. Западная философия истории… С. 24.

[47] См.: Хегенхан Б., Олсон М. Теории научения. 6-е изд. М., 2004.

[48] Медушевский А.Н. Когнитивно-информационная теория как новая философская парадигма гуманитарного познания // Вопросы философии. 2009. № 10. С. 70-92.

[49] Сабенникова И.В. [Рец. на кн. : Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории / О.М. Медушевская. - М. : РГГУ, 2008. - 358 с.] // Российская история. 2009. № 2. С. 179.

[50] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории… С. 150.

Дискуссия

Всего комментариев: 2.

1  
Уважаемый Дмитрий Викторович!
Спасибо за интересный доклад!
Я прекрасно помню наш с Вами разговор при обсуждении моего с М.Ф. Румянцевой доклада на конференции «Стены и мосты: междисциплинарные подходы в исторических исследованиях» (РГГУ, 2012). Мне показался наш разговор интересным и полезным, кроме того, как я успел заметить, Вы оказались одним из немногих, кто хорошо знаком с последней монографией О.М. Медушевской и кто сумел выработать о ней собственное представление.
Я хотел бы не столько возразить Вам на осторожное замечание о феноменологическом рационализме О.М. Медушевской, который «способен превращаться в панлогическую конструкцию тождества исторического бытия и исторического мышления», сколько прояснить позицию, заключающуюся в том, что такой опасности, как потеря из поля зрения историка-когнитивиста огромного пласта работ, характеризующихся ценностно-целевыми установками в историческом познании нет или, по крайней мере, она намного меньше, чем таится во взглядах таких исследователей, как Дж. Тош, Р. К. Кэррьер, А. де Бэтс (которых я ниже привожу) и др.
Во-первых, книга О.М. Медушевской обращена к профессиональному историку и тем, кто в процессе обучения им становится. Надо учитывать, что О.М. Медушевская была очень озабочена состоянием подготовки профессиональных историков и, как можно заметить, эта озабоченность нашла отражение не только в последней главе ее последней монографии.
Во-вторых, я хочу обратить внимание еще на один важный момент, который касается концепции О.М. Медушевской и отношения к ней Научно-педагогической школы источниковедения (сайт Источниковедение.ru). В данном случае, никто из нас не собирается смотреть на когнитивную историю, как на некое ортодоксальное учение. Поверьте, уже некоторые положения О.М. Медушевской мы не только продолжаем творчески развивать, но и уточнять. Кстати, не первый год мы ведем разговор о несогласии с ее положением «о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм» исторического знания: «парадигма истории как строгой науки и другая парадигма «тесно связана с массовым повседневным историческим сознанием» (к чему имеет отношение Ваше замечание). Мы уточнили, что должны вести разговор не о противоборстве двух взаимоисключающих парадигм, а о сосуществовании разных типов исторического знания (См.: Румянцева М.Ф. «Отражается» ли в историческом источнике историческая память // Историческая память: Люди и эпохи. М.: ИВИ РАН, 2010. С. 236; Маловичко С.И. Трансформация форм конструирования исторической памяти в современном историописании // там же. С. 182).

Конец 1-й части.

2  
2-я часть
Мы подчеркиваем, что научное мышление – лишь один из способов познания прошлого и, он существует наряду с другими способами и в принципе не в состоянии их вытеснить. Нам даже приходится ставить вопрос: почему указания на ненаучность той или иной формы знания по-прежнему часто воспринимается с обидой? Не потому ли, что под влиянием идеологии сциентизма ученые еще продолжают настаивать на борьбе с «ложной» практикой историописания (см.: Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000. С. 29), на том, что формируемая историческая память должна как можно точнее отражать реальные события прошлого и, следовательно, историкам нужно противостоять всякого рода «псевдоисториям» (см.: Carrier R. C. The Function of the Historian in Society // The History Teacher. 2002. Vol. 35. No. 4. P. 519-526). Мы отмечаем, что это происходит от философской безграмотности, ориентации на явно устаревшие модели европейской рациональности и неспособности окончательно расстаться с позитивизмом. Кроме того, умственная привычка рассматривать научное знание как высший тип знания во многом обусловлена его легитимацией государством (см.: Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Краеведение: Дисциплина исторической науки vs форма общественного сознания // Краеведение как феномен провинциальной культуры. Омск, 2011. С. 32-38).
Мы не соглашаемся с теми, кто смотрит на иные типы исторического знания как на «злоупотребление прошлым» (см.: Baets A. de. The Abuse of History: Demarcations, Definitions and Historical Perspectives // Vision in Text and Image: The Cultural Turn in the Study of Arts / Eds by H. Herman, M. Kemperink. Leuven, 2008. P. 159-173) и, напротив, взяв за основу феноменологическую концепцию источниковедения стараемся изучить «ненаучный» - социально ориентированный тип исторического знания, считая его иным, но рядоположенным научно ориентированной истории (см.: Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Социально-ориентированная история в актуальном интеллектуальном пространстве: приглашение к дискуссии // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. М. : ИВИ РАН, 2012. С. 274-290). Но, наша исследовательская практика основывается, в том числе на том, что успела передать Научно педагогической школе источниковедения (сайт Источниковедение.ru) О.М. Медушевская.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: