Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Протоколы допросов пугачевцев в зеркале новой парадигмы источниковедения

Виктор Яковлевич Мауль

д-р ист. наук, профессор
кафедра гуманитарных и экономических дисциплин
филиал Тюменского государственного нефтегазового университета в г. Нижневартовске

Начну с болезненной, прежде всего для «провинциальных» ученых темы о допустимости написания исторических трудов на основе только опубликованных источников. Не секрет, что отсутствие в арсенале историка архивных документов многими исследователями всегда признавалось и признается сегодня своего рода источниковедческим моветоном. Невольно позавидуешь столичным коллегам, которым для проникновения в бесценные кладовые архивов достаточно проехать лишь несколько станций метрополитена. Немногим длиннее оказывается дорога для историков из научных центров, располагающихся в непосредственной близости от МКАД.

Но такая «монополия на архивы» имеет свою отрицательную сторону. В данном случае она является сдерживающим фактором плодотворного развития методики и методологии науки, ибо сохраняет априорную убежденность, что главная источниковедческая задача заключается в том, чтобы найти в архиве еще один неизвестный документ и еще один, или несколько. Радость открытия невольно вызывает эффект «головокружения от успехов», и такая деятельность постепенно превращается в самоценность, требующую только атрибутировать найденные источники по классическим шаблонам: выяснить «вопросы, связанные с их происхождением, установлением степени полноты и достоверности сообщаемых свидетельств, биографической атрибуции упоминаемых лиц, установлением и уточнением дат событий». Необходимо также определить «известную типологическую общность происхождения и формуляра этих документов» [1].

Потом остается последовательно изложить содержащиеся в найденных источниках новые факты, подвергнуть всю их совокупность различной компаративной и статистической обработке и – дело сделано. Затем, конечно, опубликовать обнаруженные документы, чтобы навечно застолбить за собой славу первооткрывателя. Все, теперь можно «умывать руки» и браться за дальнейшие увлекательные поиски в архивных коллекциях. Особенно характерной такая позиция является для многих историков-русистов, по-прежнему, как и в советское время, считающих излишним «обременять» себя «заумными» эпистемологическими экзерцициями. И если в эпоху господства «единственно верной методологии» их можно было понять, то сегодня такой методологический индифферентизм идет во вред научной результативности.

Принципиально иначе обстоит дело для тех ученых, кому пришлось бы для этого преодолевать многие тысячи километров. Понятно, что исследователи «из глубинки», как правило, лишены заманчивой прелести собственноручно «стряхивать» с архивных фолиантов скопившуюся на них пыль веков, вдыхая полной грудью сладостный аромат «преданья старины глубокой». Значит ли это, что им «на откуп», в лучшем случае, можно оставить региональный компонент?

Полагаю, что такая постановка вопроса не всегда выглядит правомерной. При столь ограниченном понимании источниковедческих потребностей историк вне зависимости от его прописки будет в основном ориентироваться на решение прагматичных задач восстановления прошлого таким, каким «оно было на самом деле». Эфемерность подобных усилий уже давно доказана исторической наукой, «история в этом смысле недоступна нашему познанию. Восстановить картину того фрагмента прошлого, который мы исследуем, во всей полноте и бесконечном многообразии, во всех его бесчисленных связях и переплетениях нам не дано» [2].

Ситуация принципиально изменится, если принять во внимание, сделанное А.С. Лаппо-Данилевским «открытие» социокультурной природы исторических источников. Он пришел к выводу, «что исторический источник есть реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением» [3].

В результате поменялось само его понимание, «вдруг» наполнившееся культурологическими дефинициями. В этой связи О.М. Медушевская отмечала: «Ключевым моментом источниковедческой парадигмы методологии истории является понятие источника как продукта целенаправленной человеческой деятельности, явления культуры» [4].

Иными словами, для адекватного представления об изучаемом событии необходимо рассматривать источники как имманентно обусловленную социокультурную целостность, учитывать особенности мировоззрения, характер и интересы их авторов. Несомненно, источники – это не просто носители исторической информации, они сами являются органичным фрагментом былых времен. Когда объективная реальность прошлого будет рассматриваться как совокупность субъективных смыслов его участников, тогда на первый план будут выходить интерпретация текста и его культурное целеполагание. В ходе данной познавательной процедуры используется широкий спектр общенаучных и специальных методов, определяются запечатленные документом ценности и идеалы культуры, к которой он принадлежит, что позволяет более полноценно понять содержание самого источника и реконструируемый на его основе эпизод прошлого.

В таком смысле у историков-«провинциалов» появляется неплохой шанс изучать не только, допустим, развитие Западно-Сибирского нефтегазового комплекса, но и «большую историю» сквозь призму опубликованных источников, поскольку они также как и архивная их версия передают текст и содержательный колорит документа. Многое, правда, зависит от научного качества публикации, но ответственность за нее целиком ложится на плечи публикатора, а потому внутри корпорации историков должна царить атмосфера взаимного уважения. Применительно к рассматриваемой теме можно назвать два сборника документов, подготовленных к печати и выполненных на высочайшем профессиональном уровне коллективом ученых под руководством лучшего советского источниковеда Пугачевщины Р.В. Овчинникова [5].

Однако аксиоматично, что недостаточно источники грамотно опубликовать, их еще необходимо адекватно истолковать, именно в том духе, который был провозглашен Лаппо-Данилевским и его последователями. Имеются в виду, конечно, те случаи, когда массив опубликованных документов представляет собой объемный и репрезентативный комплекс данных по изучаемой проблематике, дающих полноценную возможность получать верифицируемые результаты. Непременным требованием в этом случае оказывается высокая методологическая образованность исследователя, его способность умело применять современные теоретико-познавательные стратегии.

Для проверки вышесказанного обратимся к судебно-следственным материалам по истории Пугачевского бунта, имея в виду, прежде всего, протоколы допросов его предводителей и рядовых участников. Здесь ситуация выглядит более-менее благополучно, по крайней мере, с точки зрения объема публикаций, осуществленных преимущественно в советское время. Впрочем, имеются в виду, главным образом, материалы следствия над самим Е.И. Пугачевым, даже его ближайшим сподвижникам «повезло» значительно меньше [6].

Такая источниковедческая активность не должна вызывать удивления. Признав классовую борьбу движущей силой исторического развития, историки именно ей стали уделять приоритетное внимание. В духе «марксизма-ленинизма» наиболее крупные народные движения XVII-XVIII столетий классифицировались как крестьянские войны – «высшая форма классовой борьбы при феодализме». Последней из них называлось восстание 1773-1775 гг., протоколы допросов участников которого также оценивались в антагонистической тональности. Например, историк В.М. Жижка по поводу показаний одного из пугачевских атаманов с сожалением констатировал, что «допрос Хлопуши не дает полного представления о той роли, какую он играл в движении. Она, безусловно, больше и значительней того, что показано в допросе. Оно и понятно: сам Хлопуша сознательно ее умалял и о многом умалчивал, а чиновники, записывая допрос, старались выпятить «разбойничью» сторону его деятельности» [7].

Иначе говоря, советские историки изначально были уверены, что «протоколам присуща враждебная тенденциозность по отношению к Пугачеву, его соратникам и возглавленному ими восстанию»: «Они создавались в ходе следствия, в обстановке неравной психологической борьбы между следователем и подследственным. Первый, используя весь арсенал устрашения, вплоть до истязания и пыток, стремился, часто в ущерб истине, добиться показаний, усугубляющих вину и участь подследственного. А последний, стараясь избегнуть новых истязаний и спасая свою жизнь, пытался умалить собственную роль в событиях восстания». Результатом подобного подхода стало установление или уточнение многих конкретных сведений по истории бунта. Как процесс накопления первоначальных данных такая работа была необходимой и полезной. Однако здесь имелись и свои эвристические пределы, которые, видимо, зависели от научного наития ученых, по каким-то неведомым причинам вдруг решавших, что «сквозь эти наслоения, через пелену вынужденных показаний, сквозь штампы официозной фразеологии и терминологии отчетливо проступает подлинная история в том виде, какой запечатлелась она в памяти пугачевцев; проступает реальный облик этих незаурядных людей, звучит их живая речь, их безыскусный рассказ о прожитой жизни» [8].

Мотивы и критерии отбора сведений, относящихся к «подлинной истории», оставались при этом вне пределов самого источника. К тому же, накопление фактов зачастую превращалось в самоцель и значительно опережало их многогранное научное осмысление. За частоколом фактурных «героев» повстанческой борьбы никак не удавалось разглядеть живой облик обычных людей прошлого в их повседневной жизни. А затем, вслед за распадом СССР, русское бунтарство практически перестало интересовать историков как естественная реакция на гипертрофию тематики в советской историографии. Поэтому редкие сегодня работы в основном выполнены в рамках традиционной парадигмы, методологические достижения последнего времени их практически не коснулись. Так, Овчинников еще в середине 1990-х гг. был убежден, что «методика, выработанная в ходе источниковедческого исследования протоколов показания Пугачева», может быть использована «при изучении протоколов допросов других вожаков Крестьянской войны … процесс исследования каждого отдельного документа этой группы требует сочетания общих, типологически сходных методических приемов с индивидуальным подходом, в частности, с подбором источников, позволяющим путем критического сопоставления установить степень достоверности следственных показаний в конкретном протоколе» [9].

За последующие без малого двадцать лет немногое изменилось в понимании задач и методик источниковедения русского бунта. Например, рассуждая о биографическом потенциале допросов пугачевцев, А.С. Майорова ставит уже известную нам проблему их достоверности, но раскрывает ее без априорно заданного прежде идеологического антуража. Она справедливо считает, что «лица, проводившие допрос, тоже были заинтересованы в выяснении подлинных фактов», хотя «на представителей администрации полностью положиться нельзя – их интерпретация фактов зависела от разных обстоятельств; и излишнее служебное рвение, и возможность получения взятки играли здесь немаловажную роль». И все-таки, ссылаясь на имеющиеся примеры, историк приходит к выводу, что «материалы допросов в серьезных случаях могли быть проверены на самом высоком уровне. Поэтому любые ложные показания должны были находиться в рамках правдоподобия. В этом были заинтересо¬ваны и сами допрашиваемые, и представители администрации» [10].

Любопытно, что, обращая внимание на ключевой вопрос о нереализованных возможностях изучения показаний пугачевцев, Майорова не предлагает новых путей его решения, придерживаясь классических источниковедческих схем. Понимание источников в социокультурном плане их выражения позволило сдвинуть дело с мертвой точки. В работах П.В. Лукина была обоснована, на наш взгляд, весьма перспективная методология подобного анализа: «Ведь нас интересует, –¬ пишет он, – не столько то, говорил ли на самом деле обвиняемый те или иные «непригожие речи», а сама возможность их произнесения. То, какие именно высказывания могли быть сделаны с точки зрения людей XVII в., уже достаточно свидетельствует об их представлениях» [11].

Очевидно, что очередные попытки изучения русского бунта императивно требуют учета новейших тенденций развития методики источниковедения и методологии истории. Впрочем, в ситуации, когда тема оказалась на периферии научных интересов, ее источниковедческие проблемы тем более не привлекают внимания. Едва ли не единственными исключениями можно считать две небольшие работы О.Г. Усенко, посвященные интерпретации следственных материалов по делам о государственных преступлениях в России XVII-XVIII вв. Положительным моментом можно считать понимание им того обстоятельства, что «судебно-следственные материалы по своим формальным признакам являются нарративными (повествовательными) источниками ... они, по сути, – сборники “историй” (небольших рассказов), описывающих конкретные случаи (казусы). Они сообщают о событиях, которые произошли или могут произойти в реальной жизни» [12].

Это их качество «сборника историй» вполне передают и опубликованные протоколы. Нельзя забывать, что в историческом источнике объективная реальность выступает сквозь субъективную призму взглядов его составителя или автора. Тем более данное обстоятельство усиливается, когда речь идет о такой специфической разновидности, как «расспросные речи». В этой связи Усенко обратил внимание на проблему взаимодействия «двух сознаний – следователей и подследственных. Если последние – выходцы из низших слоев общества, то речь уже идет о взаимодействии двух культур – «письменной» и «устной», «элитарной» и «народной». Поэтому, полагает он, «нужно следовать принципу “диалога культур”, который требует от исследователя осознания относительности привычных для него социокультурных норм и ориентирует его не на вынесение оценок “иному”, а на понимание и объяснение “чужеродного”» [13].

В то же время Усенко нередко подходит к анализу судебно-следственных материалов с позиций строгого источниковеда, и это не всегда является оправданным. Он считает, что «нет, и не может быть универсальной исторической методологии – такой, которая в неизменном виде использовалась бы при изучении разнородных источников и для решения разных исследовательских задач» [14].

Не соглашусь с категоричностью утверждения, в общеисторическом плане нет необходимости для каждого конкретного вида источников конструировать отдельную методологию. Считая источник фрагментом социокультурной реальности прошлого, полагаю, что в любом из них запечатлевается его родная эпоха в широком спектре проявлений. Поэтому одни и те же источники должны изучаться с применением набора разнообразных познавательных «инструментов». Их выбор зависит от потребности данного исследования и квалификации исследователя. Понимая, что каждый метод обеспечивает только определенный ракурс видения прошлого, считаю, что именно их многообразие позволит рассмотреть его со всех возможных в данном случае сторон.

Примечания

[1] Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками (Источниковедческое исследование). М., 1995. С. 4.

[2] Гуревич А.Я. «Территория историка» // Одиссей: Человек в истории. М., 1996. С. 85.

[3] Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. М., 2006. С. 292.

[4] Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории. М., 2004. С. 26.

[5] Документы Ставки Е.И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. 1773-1774 гг. М., 1975; Емельян Пугачев на следствии: сб. док. и материалов. М., 1997.

[6] Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Яицком городке // Вопр. ист. 1966. № 3. С. 124-138; № 4. С. 111-126; Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Симбирске // Вопр. ист. 1966. № 5. С. 107-121; Документы о следствии над Е.И Пугачевым в Москве // Вопр. ист. 1966. № 7. С. 92-109; Протокол показаний сотника яицких казаков-повстанцев Т.Г. Мясникова на допросе в Оренбургской секретной комиссии 9 мая 1774 года // Вопр. ист. 1980. № 4. С. 97-103; Протокол показаний С.Д. Пугачевой на допросе в Ростовской комендантской канцелярии 13 февраля 1774 г. // Дон и Нижнее Поволжье в период Крестьянской войны 1773-1775 гг.: сб. док. Ростов н/Д, 1961. С. 39-40; Пугачевщина. Т. 2. М.; Л., 1929.

[7] Допрос пугачевского атамана А. Хлопуши // Красный архив. 1935. № 1 (68). С. 164.

[8] Овчинников Р.В. Сподвижники Пугачева свидетельствуют… // Вопр. ист. 1973. № 8. С. 98.

[9] Овчинников Р.В. Следствие и суд … С. 4.

[10] Майорова А.С. Материалы допросов участников Пугачевского восстания как биографический источник // Россия в IX-XX веках. Проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999. С. 258.

[11] Лукин П.В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М., 2000. С. 15.

[12] Усенко О.Г. Комплексная методология изучения судебно-следственных материалов по делам о государственных преступлениях в России XVII-XVIII вв. // Актуальные проблемы исторической науки и творческое наследие С.И. Архангельского. Н. Новгород, 2005. Ч. 2. С. 20.

[13] Усенко О.Г. Примерная стратегия интерпретации следственных материалов по делам о государственных преступлениях в России XVII-XVIII вв. // Народ и власть: исторические источники и методы исследования. М., 2004. С. 369.

[14] Усенко О.Г. Комплексная методология… С. 19.

Дискуссия

Всего комментариев: 0.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: