Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Непонимание как форма сосуществования разных типов исторического знания (Часть 2)

Сергей Иванович Маловичко

д-р ист. наук, профессор
кафедра истории исторического факультета
Московский государственный областной гуманитарный институт

Часть 1

Научно ориентированный и социально ориентированный типы историописания в структуре исторического знания первой половины XIX в.

Говоря об эпохе, которая вызвала к жизни критические взгляды «скептиков» П.Н. Милюков верно подметил, что это «была точка зрения романтизма XIX века, пришедшая на смену рационализму XVIII столетия» [1]. Только к выводу историка, сделанному в конце XIX в. надо добавить то, что и возражения «скептикам» были сделаны под влиянием этой же эпохи, пришедшей на смену рационализму. Однако такое замечание все-таки надо прояснить: в эпоху романтизма сосуществовали разные типы исторического знания, традиция романтизма наложила отпечаток как на «септиков», так и на их критиков, только рефлексия первых о строгой научной критике, делала их историческое письмо иным, чем у вторых. Думается, что традициями романтизма все-таки, в большей степени, было наполнено историописание критиков «скептической школы», так как поиск национальных типов в древности и их идеализация больше соответствовали традиции, которая и явилась реакцией на рационализм эпохи Просвещения. Напротив, «скептики» разрушали некоторые романтические мифы, выступали даже против таких конструкций, которые переживут романтизм и продолжают свою историографическую жизнь.

Христианская религия, принесшая, по мнению историков эпохи романтизма, все основные добродетели народам только конкретной части света, стала одним из таких мифов, включенных в национально-государственные истории. Христианство, в его православном, католическом и протестантском вариантах, как отмечает сегодня С. Бергер, стало одной самых важных особенностей, определявшей в текстах европейских историков национальный дух их народов [2]. Именно это можно найти в «Русской истории» Н.Г. Устрялова, который включил религию в миф «Европы». По его мнению, добродетели государственного благоустройства «были неминуемым следствием самой религии, и Русь разделила их со всей Европой, обязанною единственно христианской вере перевесом своим над прочими частями света на поприще гражданственности и образованности». После такого замечания русский историк перешел от конструирования общеевропейского к «своему» национальному мифу, начав словами: «Вместе с тем христианство принесло нашему отечеству другие выгоды, коих не имела Западная Европа…» [3]

Профессионализация истории шла рука об руку с процессом конструирования национальных традиций, актуализированных интеллектуальным движением эпохи романтизма первой половины XIX в. По мнению С. Бергера, в это время по всей Европе наблюдается усиливающаяся симбиотическая связь письма истории и даже истории как университетской дисциплины с практикой строительства национальных тождеств. Этот сплав историк назвал «историографическим национализмом» [4].

Такую связь, как само собой разумеющееся, воспринимали современники и именно в формате «научности» национально-государственного нарратива, о котором мы сейчас ведем речь. Уже упоминавшийся выше А.В. Старчевский, защищавший труд М.Н. Карамзина, говоря о его историографическом значении для первой четверти XIX в., подчеркивал: «Карамзин… трудясь во имя науки[здесь и далее курсив мой – С.М.], в то самое время хотел дать историческую опору новому русскому обществу; напомнить ему, что оно имеет свое прошедшее; утвердить народность» [5].

Конечно, заинтересованность историков в конструировании национально-государственной истории, а затем и истории этнической принимала безусловные социально ориентированные черты. Последнее особенно относится к поиску в первобытности, как замечает С. Бергер, специфических национальных типов европейских этносов: кельтских, германских, романских и славянских [6]. Здесь можно вспомнить исторические работы славянофильской направленности. Например, словацкий и чешский историк П.Й. Шафарик в 1837 г. в известном труде «Славянские древности» ставил цель «избавить от незаслуженного пренебрежения происхождение и распространение народа нашего [славянского]» [7].

Научная ориентация даже на международный контекст, в котором действует «свое» государство-нация, подавлялась постоянной актуализацией внимания на чертах суверенности, что приводило к изоляции «своей» истории, противопоставлению ее другим. Н.М. Карамзин писал о «своих»: «Подобно Америке Россия имеет своих диких; подобно другим странам Европы являет плоды долговременной гражданской жизни. Не надобно быть русскими! надобно только мыслить, чтобы с любопытством читать предания народа, который смелостью и мужеством снискал господство над девятою частью мира, открыл страны никому до толе неизвестные, внес их в общую систему географии и истории и просветил божественной верой…» [8]. Через несколько десятков лет ему вторит британец Т.Б. Маколей, но только уже о «своей» национальной истории, в которой народ создал великое государство, успешно защищавшееся «от внешних и внутренних врагов». Историк стремится описать его благоденствие, «подобно которому летописи дел человеческих еще ничего не представляли <…>, как в Америке британские колонии быстро сделались гораздо могущественнее и богаче тех государств, которые Кортес и Пизарро присоединили к владениям Карла V; как в Азии британские искатели приключений основали державу, не менее блестящую и более прочную, чем монархия Александра» и т.д. [9]

Не следует представлять конструирование национально-государственной истории практикой, ориентированной на реализацию лишь сугубо практической задачи, далекой от научности и не позволявшей говорить о так называемой «объективности». Конечно, нельзя не согласиться с утверждением современного историка К. Лоренца, считающего, что национальная история выполняла сугубо практическую функцию и «для большинства профессиональных историков… девятнадцатого и двадцатого веков эта практическая ориентация связана с созданием определенной идентификации с государством» [10]. Однако надо отдавать себе отчет, что о сугубо «практической» функции национально-государственного нарратива историки (и то, первоначально лишь отдельные) стали размышлять не ранее наступления кризиса классической модели европейской исторической науки. Напротив, рефлексия о ее «объективности» присутствовала в первой половине XIX в.

В классической модели историографии «научность» и «объективность» национально-государственной истории связывалась с последовательностью ее изложения и «истинностью» описываемых событий, в которых участвовал народ и его герои. Такое рассуждение о русской истории (относящееся к 1836 г.) можно найти у Н.Г. Устрялова. Историк, с одной стороны, признавая заслуги Н.М. Карамзина, с другой стороны, отмечая и правомерность критики по отношению к его труду, поставил задачу, вполне соответствовавшую духу времени и научной модели европейской истории: «Русская история, в смысле науки, как основательное знание минувшей судьбы нашего отечества должна объяснить постепенное развитие гражданской жизни нашей, от первого начала ее до позднейшего времени <…>, указать, какое место занимает Россия в системе прочих государств...». То, что такая история не только научна, но и объективна не вызывало сомнения, поэтому Н.Г. Устрялов, отметив ее правильность словом «верная», подчеркнул: «Русская история достигает своей цели верным[курсив мой – С.М.] изображением перемен, случившихся в состоянии Русской державы, с указанием причин тому и следствий» [11].

Но сама модель национально-государственной истории (несмотря на «верное изображение») оказывалась социально ориентированной так как каждый такой труд ставил целью поиск национальной идентичности и осторожный Н.Г. Устрялов этого не скрывал, подчеркивая: «Как верная повесть всего родного, как завет предков к потомству, объясняя рядом картин гений народа, плоды семян добрых и злых, озаряя в неразрывной цепи веков все отечественное, она разовьет идею России во всем объеме ее, покажет истинные свойства народа и потребности государства» [12]. Таким образом, как нам уже приходилось указывать, провозглашение объективности и научности национальной истории позволяло сделать государство и предметом, и объектом собственной дисциплины [13].

В рамках исторической культуры первой половины XIX в. лишь единицы историков пробовали даже не противостоять общей тенденции (такой цели они не ставили), доминировавшей в историческом знании первой половины XIX в., а рефлексируя о принципах научной истории, устранять из нее черты, которые казались им ненаучными. Ближе к середине XIX в. К.Д. Кавелин скажет о ряде историков, в том числе М.Т. Каченовском: «… Справедливо, что взгляд на историю есть акт народного сознания, за пределы которого не перешагнуть никому… Замечательные умы и таланты, перед которыми теперь открыто широкое поле, очищенное от хлама предрассудков и упорной бессознательности, тогда поневоле должны были укладываться в неловкую, тяжелую форму и редко, мимоходом, могли высказываться, потому что встречали на каждом шагу препятствия, превышавшие силы одного человека» [14].

В данном случае, говоря о структуре исторического знания того времени, показательным выглядит пример позиции по отношению к «скептикам» Н.И. Надеждина, – некогда близкого к М.Т. Каченовскому и сотрудничавшего с его журналом «Вестник Европы». Критик крайностей романтизма в литературе, он (как показывает статья 1836 г.) остался верным ему в вопросе о поиске национальных тождеств. Приняв во внимание, что в современной ему Европе уже не актуальны идеи космополитизма и теперь каждый «народ хочет быть собой, живет своей, самобытной жизнью», он делает вывод, что и Россия «имеет полное право быть особенной, самобытной», а словесность будучи «народной» сможет быть «православна и самодержавна!» [15].

Через год (уже находясь в ссылке за публикацию «Философического письма» П.Я. Чаадаева) Н.И. Надеждин допустил, что и историческая наука в ее национальном варианте не может оставаться в стороне от социальной задачи формирования идентичности. Он не отрицал важности исторической критики и «скептиков» в формировании научности в истории, но укорил их за то, что они не смогли быть снисходительнее к «полу-свету» некоторых «фактов». Это не значит, что такие «факты» обязательно являются «истиной», более того, как он заметил, можно было первые века нашей истории «принести… в жертву критике, если бы дело шло только о притязании народного самолюбия на древность [курсив мой – С.М.]» [16]. Но у русской истории есть, по мнению Н.И. Надеждина, более высокая, чем строгая научность цель – формирование нации. Достижению такой цели не способствуют идеи «скептиков», а значит, согласия с ними быть не может.

Если М.Т. Каченовский отстаивал взгляд, что любое чувство, пусть даже и патриотическое, не должно подменять «беспристрастие историка» [17], то Н.И. Надеждин предложил иное. Свой выбор он мотивировал защитой национальных, но не научных интересов, заметив, что судьба России имела свою оригинальность, страна, распространившись в силу исторических обстоятельств, затем потеряла часть свой «кровной» территории (Украина, Белоруссия). «Узы кровного родства были разрушены». Ныне «народ российский почти весь соединился в одну семью. И ничего не может укрепить сильнее этого воссоединения, как ясная память древних веков нашей древности» [здесь и далее, курсив мой – С.М.]. После чего Надеждин подчеркнул, – вот почему «эти века для нас бесценны» [18]. Таким образом, признав, что есть критическая история, посеявшая семена скептицизма по отношению к первым векам древнерусской истории, он выбрал другую, ту, в которой возможен «полу-свет» – историю социально ориентированную, но внешне выстраиваемую в форме научного (критического) типа историописания. Его выбор был связан с гражданской позицией, желанием иметь историю «русского единства» (великороссы, белорусы и малороссы) и это желание было ничем не хуже актуализирумой в это же самое время в немецкой историографии – истории «немецкого единства».

Через несколько десятков лет В.С. Иконников заметит о создавшейся ситуации: «В то время, когда для обработки русской истории было отведено русское поле деятельности, Каченовский сумел поддержать значение науки, сосредоточив все свое внимание на таких вопросах, где он мог не уклоняться от ее истины» [19]. В середине XIX в. модель национально-государственной истории приобретает все более респектабельные черты научности, что показывает многотомный труд С.М. Соловьева (издававшийся с 1851 г.), в котором автор как о самом собой разумеющемся отметил: «Русскому историку, представляющему свой труд во второй половине XIX века, не нужно говорить читателям о значении, пользе истории отечественной…» [20].

О «скептиках» вспоминали как об историках, привнесших новый научный взгляд в практику изучения исторических источников, но ошибавшихся из-за неверия в события древнерусской истории, поэтому, как писал П.Н. Милюков, Бутков и Погодин «опровергли все их построения» [21]. Такая мысль присутствовала и в работах некоторых советских историков, считавших, что «положительный вклад “скептиков” в развитие науки был невелик. Реальное дело “скептиков” тонуло в их нигилизме по отношению к древнерусской истории» [22].

В заслугу М.Т. Каченовскому и «скептической школе» нередко ставили и ставят протест против национализма в русской истории [23], отстаивание научных принципов, «не считаясь с тем, соответствуют ли они политической конъюнктуре» [24]. Выводы о протесте против национализма и политической конъюнктуры, представляются мне несколько искусственными, уводящими из поля науки в общественную жизнь эпохи. В начале XXI в. К.Б. Умбрашко справедливо предложил вернуть «скептиков» в историю исторической науки [25]. О науке пробовал рассуждать в 1871 г. В.С. Иконников, сделавший вывод, что «Каченовский явился перед нами защитником космополитизма в науке» [26]. Вполне понятно, что историк имел в виду под словами «космополитизм в науке», ведь то время в иерархической структуре исторического знания национальная история еще занимала доминирующее положение. Сегодня мы с большим основанием вправе говорить, что «космополитизм в науке» это «масло масленое», но дискурс Иконникова интересен тем, о чем сам историк не сказал, – его зависимостью от модели классической европейской историографии.

Представляется плодотворным изучение сосуществования двух типов исторического знания и, в частности, спора «скептиков» и их критиков (как формы взаимного непонимания) не только в рамках национальной историографии, но в контексте модели классической европейской исторической науки. Важно, что такой путь уже был намечен тем же В.С. Иконниковым, но только в 1891 г. через двадцать лет после приведенной выше мысли. В «Опыте русской историографии» историк сумел поставить М.Т. Каченовского и «скептическую» школу в контекст научной практики европейской историографии первой половины XIX в. Рассматривая вопрос о принципах критического подхода Б.Г. Нибура, Иконников выделил главный из них, тот который, по его мнению, состоял «не в том, чтобы доставить своим читателям художественное наслаждение и не в какой-либо практической цели, а в изыскании научной истины» [27]. Историк обратил внимание на то, что идеи Нибура получили распространение среди историков не только в Германии, но и во Франции, Англии и России, везде встречая неприятие исторического скептицизма. В качестве последнего, Иконников привел примеры из английской и русской историографии [28]. Перечислив основные возражения, высказанные некоторыми авторами против русской «скептической школы», Иконников заключил: «Исторический скептицизм привел к известным положительным результатам. Современная историческая критика ведет свое начало от его представителей; а в исторической науке все более утверждается мнение, что история должна стремиться к тому, чтобы стать точным знанием [курсив мой – С.М.]…» [29].

Можно предположить, что мнения киевского ученого 1871 и 1891 гг. о «скептиках» демонстрируют происходившую трансформацию исторического знания. Последний вывод историка связан с ощущением кризиса классической модели исторической науки, неслучайно, сразу после него Иконников привел претензии историков к традиционному содержанию «истории, как предмета» и требования исключения из нее массы политических фактов (поддерживающих линейную структуру государственной истории), которые следует заменить «явлениями исключительно культурного характера», тем самым наделяя историю рядом черт, свойственных ее неклассической модели [30].

Сегодня С. Бергер рассматривает развитие критической истории и критического подхода Нибура также в контексте европейской историографии первой половины XIX в., отмечая, что новый метод исторической критики позволил «научным» историкам предъявить права на объективность и истину, придирчиво исследовать работы предшественников и современников. Поэтому, по мнению С. Бергера, в первой половине XIX в. они оказались единственными, кто стал вести разговор о прошлом авторитетно, а значит профессионально. Но методологически изящно разоблачая многие исторические мифы они способствовали созданию напряженности между историей (научной) и национальной мифологией [31]. Таким образом, Иконников и Бергер указали на имевшийся определенный градус напряжения в европейской историографии, вызванный научной деятельностью представителей критической истории.

Однако именно В.С. Иконников еще в 1871 г. высказал мысль, на которую я указал в самом начале своего доклада. По мнению киевского историка в русской историографии первой половины XIX в. существовали «два направления: одни стояли за Нестора, другие против; одни поклонялись Карамзину, другие склонялись на сторону Каченовского; одни еще не могли отделаться от Роллена [имеется в виду французский историк Ш. Роллен (1661-1741). – С.М.]; тогда как другие превозносили Нибура». Заканчивая свою мысль Иконников отметил: «Но для нас не может быть сомнения на чьей стороне была истина…». На стороне «скептиков» [32].

От непонимания в иерархической структуре исторического знания к признанию культурных связей разных его типов

Возвращаясь к речи А.С. Лаппо-Данилевского, в которой он упомянул о двух «направлениях» в русской исторической науке, следует привести вывод Е.А. Ростовцева, отметившего, что деятельность направления Лаппо-Данилевского объективно «противостояло “художественной” (по выражению С.Н. Валка) школе С.Ф. Платонова» [33]. На рубеже XIX-XX вв. происходил кризис классической модели исторической науки и, как отмечает С.П. Рамазанов, в русской историографии начала XX в. кризис характеризовался сменой позиций теоретико-методологических течений, ведущую роль в котором заняли представители неокантианского течения, стремившихся «вывести историческую науку из пределов исключительно описательной дисциплины» [34]. Один из самых ярких представителей русской версии неокантианства [35], являлся А.С. Лаппо-Данилевский, который «отстаивал самоценность науки, резко разделяя объективно-научные и социально-политические интересы» [36].

Таким образом, А.С. Лаппо-Данилевский предполагал, что историческое знание должно быть строгой наукой и именно такой способ историописания он защищал от другого – «художественного» способа, который кроме научной мог преследовать еще и определенную социально-политическую цель. В данном случае, я далек от мысли называть исследовательскую практику С.Ф. Платонова – социально ориентированной. «Направления», о которых говорил Лаппо-Данилевский корректнее будет назвать разными способами изучения прошлого. Но, думаю, не ошибусь, если отмечу, что диалог между его представителями был также затруднен взаимным непониманием.

Иную ситуацию с «направлениями» можно наблюдать в первой половине XIX в. Н.Л. Рубинштейн замечал, что М.Т. Каченовский научное требование достоверности противопоставил иному подходу, характеризующемуся художественностью и морализующими задачами [37]. «Художественность», замеченная Н.Л. Рубинштейном в первой половине XIX в. и отмечаемая следом за С.Н. Валком Е.А. Ростовцевым на рубеже XIX-XX вв., конечно, не схожие историографические явления, а лишь одна из черт способа историописания. Более того, понятие «художественный» по отношению к исследовательской практике выглядит абсолютно клишированным, но, как можно заметить, удобным дискурсивным шагом для противопоставления какой-либо «более передовой» – научной практике изучения истории. Например, А.Н. Пыпин заслугу Каченовского видел в научной критике, противостоявшей «художественности», подчеркнув: «У него не было ни увлечения риторикой, ни малейшего желания раскрасить историю» [38].

В исторической культуре первой половины XIX в. в историографической ситуации, которую я коротко попытался отметить, можно наблюдать не отдельные способы историописания, а два типа исторического знания. Спор между ними вызвал рефлексию (не всегда явную) о сути самой истории и явился особой формой сосуществования разных типов историописания, характерной чертой которой стало – взаимное непонимание. Представители разных типов исторического знания перед историей ставили совершенно разные цели, поэтому, в «иной» истории они видели «ненормальную» практику, которую следует исправить.

В целом, у нас утвердилось мнение, что исторический скептицизм «привел к известным положительным результатам и современная историческая критика «ведет свое начало от его представителей» [39], что путь русской исторической науки «шел через скептическую школу Каченовского и неверно отрывать скептическую школу Каченовского от критического направления в русской историографии» [40]. Кстати, и А.С. Лаппо-Данилевский появление научной истории в России видел как-раз в 30-х гг. XIX в., когда появились начала «строгого научного исследования» [41]. Но думается, что мы можем лишь условно говорить о едином (эволюционном) пути развития научной истории, о линейном развитии критической истории от скептической школы, через творчество С.М. Соловьева и других последующих известных русских историков.

Мне представляется важным замечание Л.П. Репиной о том, что нам следует отойти от упрощенного представления «об историографическом процессе как линейном поступательном развитии, при котором каждая последующая стадия неизбежно располагается на более высокой ступени, чем все ей предшествующие. Тем самым утрачивается понимание специфики историографической динамики (последняя не укладывается в “прокрустово ложе” концепции прогресса и дихотомии категорий преемственности и разрывов в исторической традиции), неоднозначной роли культурных и междисциплинарных взаимодействий в изменениях конфигурации исследовательского пространства исторической науки, а также природы самого исторического знания» [42]. Надо вспомнить, что еще А.С. Лаппо-Данилевский, исследуя (в проблемной области истории идей) историю политических идей в России, отмечал, что развитие идей не всегда могло представлять единый процесс эволюции [43].

Нет сомнения, что научный скептицизм и критической подход присущи научному историческому мышлению и научной исследовательской практике. Можно наблюдать широкое применение критического подхода к историческим источникам в исследовательской практике С.М. Соловьева (и не только его), но в большей степени это относится к его научным диссертациям, а не к многотомной «Истории России». В последней, в ряде спорных сюжетов древнерусской истории можно заметить то, что предлагал не Каченовский, а Н.И. Надеждин – допускать в историю «полу-свет». Напротив, «скептики» сомневались в таких «фактах» в силу того, что они не позволяли делать историю более строгой наукой. В дальнейшем об истории как точной (И.С. Иконников) или строгой (А.С. Лаппо-Данилевский) науке в российской историографии, заговорили в период кризиса классической модели историографии.

Напомню, что выше я выделил и иные научные принципы, которыми наделял историю Каченовский. Он допускал, что научная (достоверная) история не обязательно может быть интересна простому читателю, так как ее целью является истина, а не удовлетворение всех читательских вкусов. Нужно вспомнить, что историки этот процесс начали фиксировать намного позже, отмечая, что профессионализация истории делает недоступными для широкой публики труды ученых [44]. Поэтому, если мы сегодня говорим, что актуальная социокультурная и теоретико-познавательная ситуация характеризуется непреодолимым разрывом между научным знанием и массовым сознанием, а также разрывом и параллельным сосуществованием социально ориентированной и научно ориентированной истории, то Каченовский уже начинал рефлексировать об этом процессе применительно к началу XIX в. Правда, причину его он увидел не в развитии науки, а в «невежестве» отдельных социальных групп, интересующихся «иной» историей.

Каченовский и его ученики выступали не против национальной истории, как таковой (ведь сами они занимались темами древнерусской истории и русского историописания), а против придания неподтверждаемым достоверными сообщениями источников конструкциям прошлого статуса исторических «фактов». По их мнению, целью историописания должна быть строго выстраиваемая и проверяемая данными источников история, а не иные цели (национальные, политические и т. д.). Эту «иную» историю они не понимали, так как не считали, что истории могут быть разными. Непонимание было присуще и другому типу истории – социально ориентированному, представители которого видели в «скептиках» не пример научного отношения к истории, а разрушителей того «положительного», что уже выстроено в национально-государственном нарративе.

В данном случае, мы наблюдаем не линейное развитие критической истории от Каченовского (через Соловьева) к Лаппо-Данилевскому, а актуализацию идей об истории, как науке, более того, науки строгой. Я не случайно говорю «идей», так как эти идеи об истории как науке имели разные дисциплинарные и социокультурные основания. В первом случае рефлексия о научности истории приходится на период ее становления как дисциплины, а также поиска критериев научного исторического исследования, с одной стороны, и непонимания востребованности ненаучных форм социально ориентированного историописания, отвечавшего потребностям строительства национальных / государственных тождеств, с другой. Во втором случае (Лаппо-Данилевский), идея об истории как строгой науке актуализируется в период появления неклассической модели исторической науки, а вместе с ней постепенной утраты интереса профессиональных историков к национально-государственной истории и характеризуется еще большим отрывом научного исторического знания от общественного сознания и непонимания устаревающего, но имевшего многочисленных приверженцев способа историописания, присущего классической модели исторической науки.

Возвращаясь к проблеме сосуществования разных типов исторического знания, надо вспомнить меткое замечание Р. Арона о том, что разные отношения к истории могут «исчезнуть не скорее, чем интересы, которым они отвечают, или жизненные позиции, которые они выражают» [45]. Разные типы историописания не исчезнут, по крайней мере, до той поры пока будет существовать современное (порожденное европейской культурой) представление о научности. Одной из важнейших форм их сосуществования является взаимное непонимание. Его проявления наиболее заметны в период споров между представителями разных типов исторического знания, так как каждый из них признает «правильность» и / или «полезность» только своей истории. Социально ориентированный тип исторического знания ближе общественному (с XX в. массовому) сознанию и выполняет иную чем научно ориентированная история цель, он откликается на актуальные и не всегда однозначные потребности в знании прошлого разных социальных групп общества, конструирует важные для той или иной ситуации места памяти. Поэтому исследовать и понять структуру исторического знания должна научно ориентированная история. Последнее важно для современной исторической науки, утратившей, как отмечает К. Лоренц, уверенность в себе и своих дисциплинарных границах после эпохи постмодерна [46].

Однако такое понимание может обеспечить не позиция стремящаяся к «исправлению» другого типа истории, а позиция вненаходимости, рефлексия о метауровне науки и применение принципа «признания чужой одушевленности», предложенного А.С. Лаппо-Данилевским и актуализированного О.М. Медушевской и Научно-педагогической школой источниковедения (ныне сайт Источниковедение.ru). Его применение в проблемном поле источниковедения историографии, с одной стороны, позволяет заменить иерархическую структуру исторического знания культурными связями разных его типов, с другой стороны, – помогает преодолеть линейность историографического процесса, дополняя коэкзистенциальными связями.

Примечания

[1] Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 1897. С. 210.

[2] Berger S. The Invention of National Traditions in European Romanticism // The Oxford History of Historical Writing. N.Y., 2011. Vol. 4: 1800-1945 / eds by S. Macintyre, J. Maiguashca, A. Pók. P. 33.

[3] Устрялов Н.Г. Русская история: в 4 т. СПб., 1939. Ч. 1: Древняя история. С. 103-104.

[4] Berger S. The Invention of National Traditions… P. 19, 22, 37.

[5] Старчевский А.В. Указ. соч. С. 277.

[6] Berger S. The Invention of National Traditions… P. 23.

[7] Шафарик П.Й. Славянские древности: в 3 т. М., 1847. Т. 1. Кн. 1. С. 2-3.

[8] Карамзин Н.М. Указ. соч. С. XII.

[9] Маколей Т.Б. История Англии. Ч. 1 // Маколей Т.Б. Полн. собр. соч.: в 15 т. СПб., 1866. Т. 6. С. 1-2.

[10] Lorenz C. Drawing the Line: «Scientific» History between Myth-making and Myth-breaking // Narrating the Nation: Representations in History, Media and the Arts / eds. by S. Berger, L. Eriksonas, A. Mycock. N.Y., 2008. P. 36.

[11] Устрялов Н.Г. О системе прагматической русской истории (писано в 1836 году) // [Устрялов Н.Г]. Русская история Н. Устрялова. Изд. 5-е, испр. и доп. ист. обозрением царствования государя императора Николая I: в 2 ч. СПб., 1855. Ч. 1. С. 405-408.

[12] Там же. С. 409.

[13] Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Социально-ориентированная история в актуальном интеллектуальном пространстве: приглашение к дискуссии. С. 281-282.

[14] Кавелин К.Д. Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете (1847) // Сочинения К. Кавелина: в 4 ч. М., 1859. Ч. 2. С. 407-408.

[15] Надеждин Н. И. Европеизм и народность в отношении к русской словесности // Телескоп. 1836. Ч. 31. № 1. С. 5-60; № 2. С. 205-264.

[16] Надеждин Н.И. Об исторических трудах в России // Библиотека для чтения. СПб., 1837. Т. 20. С. 130-131.

[17] Каченовский М.Т. О беспристрастности историка… С. 37.

[18] Надеждин Н.И. Об исторических трудах в России… С. 116-117.

[19] Иконников В.С. Скептическая школа в русской историографии и ее противники. С. 56.

[20] Соловьев С.М. История России с древнейших времен: в 6 кн., 29 т. СПб., 1896. Кн. 1. Т. 1. С. 1.

[21] Милюков П.Н. Скептическая школа в русской историографии // Энциклопедический словарь. СПб., 1900. Т. XXX: Сим-Слюзка. С. 196.

[22] Сахаров А.М. Историография истории СССР. Досоветский период. М., 1978. С. 108-109.

[23] Милюков П.Н. Каченовский (Михаил Трофимович) // Энциклопедический словарь. СПб., 1895. Т. XIVа: Карданахи-Керо. C. 809; Он же. Скептическая школа в русской историографии… С. 196; Пустарников В.Ф. Университетская философия в России: идеи, персоналии, основные центры. СПб., 2003. С. 423.

[24] Шапиро А.Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 г. М., 1993. С. 372-373.

[25] Умбрашко К.Б. «Скептическая школа» в исторической науке России первой половине XIX в.: автореф… дис. д-ра ист. наук. М., 2002.

[26] Иконников В.С. Скептическая школа в русской историографии и ее противники… С. 15.

[27] Он же. Опыт русской историографии: в 2 т., 4 кн. Киев, 1891. Т. 1. Кн. 1. С.15-16.

[28] Там же. С. 17-19.

[29] Там же. С. 25-25.

[30] Там же. С. 27-30.

[31] Berger S. The Invention of European National Traditions in European Romanticism… P. 26-27.

[32] Иконников В.С. Скептическая школа в русской историографии. С. 66.

[33] Ростовцев Е.А. Указ. соч. С. 143.

[34] Рамазанов С.П. Кризис в российской историографии начала XX века: в 2 ч. Волгоград, 2000. Ч. 2. С. 4.

[35] М.Ф. Румянцева считает, что более корректно феномен русского неокантианства, в отличие от немецкого (Баденская школа неокантианцев), называть русской версией неокантианства (см.: Румянцева М.Ф. Русская версия неокантианства: к постановке проблемы // Учен. зап. Казан. ун-та. Сер. Гуманит. науки. 2012. Т. 154. Кн. 1. С. 130-141.

[36] Рамазанов С.П. Указ. соч. Волгоград, 1999. Ч. 1. С. 95-96.

[37] Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 235.

[38] Пыпин А.Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. СПб., 1906. С. 204.

[39] Иконников В.С. Опыт русской историографии. С. 25-26.

[40] Рубинштейн Н.Л. Русская историография. С. 241.

[41] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк развития русской историографии // Русский исторический журнал. 1920. Кн. 6. С. 6.

[42] Репина Л.П. История историографии в пространстве современного гуманитарного знания // Смена парадигм в историографии XIX – начала XXI вв.: сб. науч. ст. Гродно, 2012. С. 48.

[43] Лаппо-Данилевский А.С. История русской общественной мысли и культуры XVII-XVIII вв. М., 1990. С. 21.

[44] Halphen L. L'Histoire en France depuis cent ans. Paris, 1914. P. 172.

[45] Арон Р. Введение в философию истории… С. 494.

[46] Lorenz C. History and Theory // The Oxford History of Historical Writing. N.Y., 2011. Vol. 5: Historical Writing Since 1945 / eds by A. Schneider, D. Woolf. P. 17.

Дискуссия

Всего комментариев: 4.

1  
Сергей Иванович!
С большим удовольствием прочитала Ваш текст. Привлекла внимание нестандартная формулировка темы выступления. Но она же вызывает и вопросы. Почему именно «непонимание» Вы определяете как форму сосуществования разных типов исторического знания? Вы пишете, что «… анализ позволит понять не частности спора, а принципиальные претензии предъявляемые друг к другу, обратить внимание на целеполагание историописания». Какие методы позволяют Вам определить целеполагание изучаемого Вами исторического текста? Какие причины подталкивают профессиональных историков к написанию социально ориентированной истории? Заранее спасибо за ответы.
Удачи Вам в научных изысканиях!

2  
Уважаемая Мария Игоревна!
Спасибо за проявленный интерес к докладу!
Постараюсь ответить на Ваши вопросы. Начну с последнего: Вы спрашиваете, какие причины подталкивают историков к написанию социально ориентированной истории? Я бы не хотел, чтобы Вы представляли себе эту практику отклонением от некоего «правильного» занятия историей. «Отклонение» предполагает, что есть определенная «нормальность», но в случае с разными типами исторического знания, - это не так. Социально ориентированный тип исторического знания не лучше и не хуже научно ориентированной истории, он просто «другой», эти типы рядоположенные, и выполняют в обществе разные цели.
Что же заставляет историков поступать так или иначе? Только их выбор, связанный с отношением к самой истории. Несколько лет назад Л.П. Репина, развивая мысль П. Бурдье о колебании историков между критическим исследованием и официальной или полуофициальной историей, отметила, что этот процесс проявляется везде, но особенно заметен на отечественной политолого-исторической ниве и в конструировании актуальной национальной идентичности для преподавания. Сегодня заметна живучесть «не до конца отрефлексированных ментальных стереотипов у самих историков» и существование социальных стимулов «их деятельности в области “нового мифотворчества”». (см.: Репина Л.П. Память и знание о прошлом в структуре идентичности // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. № 21. М., 2007. С. 18, 20). Еще раз добавлю, что в обществе есть потребность в разных типы историй и историки выполняют эту потребность.
Следующий Ваш вопрос: какие методы позволяют определять целеполагание исторического текста? Сразу скажу, что одним из них является дискурсивный анализ, кроме того, цель той или иной исторической работы видна в конкретном решении задачи исследования / конструирования нового исторического знания или какой-либо идентичности (национальной, династической, локальной и т.д.). Актуализация в рамках Научно-педагогической школы источниковедения (сайт Источниковедение.ru) проблемной области источниковедения историографии, в том числе, связана с потребностью провести видовую классификацию базовых историографических источников (здесь применим тот же принцип признания чужой одушевленности, что и в источниковедении источников иных видов) и выделить группы, объединяющие разные типы исторического знания.
Теперь Ваш первый вопрос, связаный с темой доклада – «непонимание». Мне сразу вспоминается свежий пример: в начале этой недели на кафедре в МГОГИ мы обсуждали одну кандидатскую диссертацию по историографии, и когда был поставлен вопрос о том, что во введении следует обратить больше внимания на актуальность темы, то один из д-ров ист. наук, профессор (специальность – 07.00.09.) предложил добавить, что данное историографическое исследование (Петр I и церковь) будет полезно для проведения современной государственной политики по отношению к церкви. Мои возражения, что актуальность должна быть научной, представлять из себя рефлексию о месте данного исследования не в общественных дебатах и конкретной политике государства, а в структуре современного исторического знания, он так и не понял, и не принял, что в принципе является нормальным, т.к. взгляд на историю у нас разный. Наши отношения к истории сосуществуют; мы не понимаем друг друга, и если бы не это обсуждение, я бы просто о взглядах коллеги не задумывался. Однако сам спор был бесполезен. У многих из нас есть много подобных примеров. Наиболее рельефно такое непонимание проявляется в дискуссиях историков, представляющих разные типы исторического знания.

3  
Уважаемый Сергей Иванович!
Спасибо за подробный ответ. У меня возник еще один вопрос. Возможно ли примирение "непонимающих" историков и как результат - появление синтеза социально и научно оринтированной истории?
С уважением, Козлова М.И.

4  
Уважаемая Мария Игоревна! Примирение, о котором Вы спрашивает быть не может, т.к. не было и «развода». Разные типы исторического знания сосуществовали начиная с XVIII в. со времени формирования научной истории. Между их представителями были дискуссии, но стороны друг друга не понимали. Думаю, что и синтеза не может быть, т.к. в таком случае, каждый из типов исторического знания перестанет выполнять свои функции. Пока есть потребность в строгом научном историческом знании и потребность в историческом знании, которое призвано конструировать ту или иную идентичность они будут сосуществовать. Нам следует уметь их идентифицировать. Последняя процедура нужна не для «вытеснения» социально ориентированной истории, а для лучшего понимания специфики профессионализации научной истории.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: