Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Непонимание как форма сосуществования разных типов исторического знания (Часть 1)

Сергей Иванович Маловичко

д-р ист. наук, профессор
кафедра истории исторического факультета
Московский государственный областной гуманитарный институт

Начать свой доклад я хочу с показавшегося мне важным замечания, которое сделал А.С. Лаппо-Данилевский в начале 1900 г. при вступлении в действительные члены Академии наук. Как указывает Е.А. Ростовцев, в черновике благодарственной речи А.С. Лаппо-Данилевский отметил, что это избрание «я объясняю про себя не столько вниманием к моим заслугам, конечно весьма скромным, сколько одобрением того ученого направления, к которому я принадлежу… Не пренебрегая лингвистикой, археологией, и археографией, я стараюсь и буду стараться придерживаться того направления, которое имеет ввиду не только факты, но и факторы, не одни события, но и явления, которое стремится изображать не столько картины, сколько процессы и располагает материал не живописными группами, а эволюционными рядами…» [1]

Слова А.С. Лаппо-Данилевского напомнили мне мысль о сосуществовании двух разных «направлений» в историографии, высказанную известным киевским историком почти на тридцать лет ранее. Правда, автор этой мысли говорил не о положении современного ему исторического знания (начала 70-х гг. XIX в.), а о первой половине XIX в., точнее о времени спора «скептической школы» с ее критиками. Однако к словам киевского историка я еще обращусь, пока же вернемся к сказанному А.С. Лаппо-Данилевским.

Его мысль примечательна тем, что заключает в себе рефлексию о разных «направлениях» современного исторического знания, к одному из которых он причислял себя. Историк не указал их количество, но, думаю, не ошибусь, если предположу, что в данном случае он все-таки имел в виду два «направления». Следующее уточнение касается самого понятия «направление». Конечно, А.С. Лаппо-Данилевский под «направлением» понимал не то, что мы сейчас относим к направлениям неклассической модели исторической науки (историческая антропология, социальная история, культурная история и др.), т. е. область научного исторического знания, предполагающую особый ракурс рассмотрения исторической реальности [2]. Позволю себе предположить, что говоря о направлениях, он имел в виду сосуществование особых способов историописания.

Такое предположение позволяет обратить внимание на соотношение уже не способов, а типов исторического знания: научно ориентированного и социально ориентированного. В последнее время в рамках Научно-педагогической школы источниковедения (сайт «Источниковедение.ru») нам с М.Ф. Румянцевой приходится неоднократно обращаться к этому вопросу. Поэтому коротко отмечу, что под социально ориентированной историей мы понимаем практику конструирования прошлого, не базирующуюся на исторической науке, но особым образом востребующую ее фактологию и удовлетворяющую потребность в историческом знании социума. Целью социально ориентированной истории является поиск идентичности, как наднациональной (конфессиональной), национальной, так и региональной или местной. Она возникла ранее самой научной истории и стала для нее «другой» в результате формирования первой.

Исследовательская гипотеза. Выделенные ранее философами и историками виды или формы исторического письма: «прагматический» [3], «практический» [4] и «политический» [5], ориентируют нас на выявление некоторых способов историописания, но не предполагают акцентировать внимание на целеполагании той или иной практики историописания. При изучении соотношения разных типов историописания вполне работает базовый принцип источниковедения, применяемый при определении видовой природы исторического источника, – целеполагание. Поэтому, сосредоточение внимания на типах историописания, с одной стороны, способствует выявлению специфики профессионализации исторического знания, и в итоге, обнаружению его научных и ненаучных форм. С другой стороны, актуализация проблемы сосуществования двух разных типов исторического знания помогает вырабатывать критерии, позволяющие в историографическом исследования (в частности, в поле источниковедения историографии) отличать логику создания научного труда от логики иного типа историописания.

О.М. Медушевская охарактеризовала современную ситуацию в историческом познании как ситуацию противоборства двух парадигм: парадигмы нарративной логики и парадигмы истории как строгой науки [6]. В рамках Научно-педагогической школы источниковедения, в целом мы соглашаемся с мыслью О.М. Медушевской, но все же считаем нужным вести разговор не о противоборстве, а о сосуществовании двух парадигм, а точнее двух типов историописания [7].

Естественно, что на протяжении, как минимум, трех последних веков существования исторического знания, в рамках которого формировался и его научно ориентированный тип, видоизменялись как функции этого знания, так и степень ориентированности на удовлетворение потребностей индивидуума. Поэтому, выясняя формы сосуществования двух типов исторического знания, мы рассматривали их на примерах выбранных нами реперных точек: время становления и развития классической модели европейской историографии, неклассической и постнеклассической моделей исторической науки [8].

Изучая сосуществование двух типов исторического знания, мы, в первую очередь, определяли их характерные черты, функции и отношение к общественному / массовому сознанию. Однако в истории историописания можно найти историографические ситуации, когда возникали условия для дискуссий / историографических споров между представителями разных типов исторического знания. Такие дискуссии более явно, чем в иные периоды существования современной историографии, демонстрировали взаимное непонимание, рефлексию о «ненормальности» иной практики познания прошлого. Об одной из них мне уже приходилось писать (спор М.В. Ломоносова и Г.Ф. Миллера) [9]. В данном случае, другой реперной точкой я выбираю первую половину XIX в. – время становления научных принципов т. н. «скептической школы» во главе с М.Т. Каченовским с одной стороны, а также критики этих принципов и конкретных исследовательских практик «скептиков» рядом историков этого времени, с другой стороны.

Уже с начала XX в. ученые, обратившие внимание на практический и прагматический виды историописания, стали отмечать сложность установления диалога с ними. Так, Б. Кроче писал, что если в практике историописания доминирует практическое отношение к истории, то с практической историей полемизировать нельзя [10]. Аналогичное мнение можно найти у М. Ферро полагавшего, что такую историю бесполезно и критиковать, - «она неподвластна критике» [11]. А. Про добавлял, что «для исторической профессии важно, чтобы… история создавалась профессионалами», а не теми, кто ориентируется на «социальный заказ» [12]. Однако если под «профессионалами» понимать только наличие диплома и научного звания, то сразу надо отметить, что они не избавляют от приверженности к «социальному заказу», так как выбор того или иного типа историописания, как мне уже приходилось отмечать, зависит не от профессиональной подготовки, а от цели акта историописания [13].

В докладе я ставлю задачи исследовать рефлексию «скептиков» и их оппонентов об изучении прошлого. Обратиться не к конструкциям русской истории, критикуемые «скептической школой», не к защите отдельных сюжетов этой истории их противниками (о чем уже много написано), а к самому дискурсу историков. Его анализ позволит понять не частности спора, а принципиальные претензии предъявляемые друг к другу, обратить внимание на целеполагание историописания, явно или неявно демонстрируемого оппонентами, что в итоге позволит выявить форму дискуссии историков.

Чтобы решить исследовательскую задачу я последовательно обращаю внимание на: 1) научные принципы достоверности историописания, выдвинутые М.Т. Каченовским, 2) критику «скептиков» социально ориентированным типом историописания, 3) научно ориентированный и социально ориентированный типы историописания в структуре исторического знания первой половины XIX в., 4) возможность перехода от непонимания в иерархической структуре исторического знания к признанию культурных связей разных его типов.

М.Т. Каченовский: научные принципы достоверности историописания

Еще в начале XIX в., в период подготовки Н.М. Карамзиным грандиозного труда «История государства российского» была издана на немецком (1802—1809), а потом и на русском языках известная работа А.Л. Шлёцера «Нестор» [14]. Требования ученого к навыкам историков были довольно высокими, не случайно, сам автор «Нестора» являлся одним из тех, кто способствовал выработке правил научного письма истории в классической европейской историографии. Строгость Шлёцера к предшествующим русским историческим опытам и логически выстроенная критика разбираемых списков древнерусских летописей вызвала отпор со стороны писателей, смотревших на историю иначе, – как на занимательную повесть о героическом прошлом, в первую очередь, – прошлом своих предков. Одним из тех, кто стал принципиально отстаивать формирующиеся правила научного исторического исследования, был М.Т. Каченовский (ставший затем лидером так называемой «скептической школы» в русской историографии).

В год выхода в свет на русском языке «Нестора», историк, рефлексируя о самом важном в научной работе – источниковедческом навыке, отмечал: «Чтобы получить сколь возможно ближайшее к истине познание об истории отечественной, надлежит знать источники, из которых почерпать должно известия» [15]. В первом десятилетии XIX в. М.Т. Каченовский искренне считал шлёцеровский путь исследования наиболее продуктивным, поэтому, высказывая мысли о критике летописных текстов, следовал путем, предложенным немецким историком. Он отмечал, что нужно сличить многие их списки, «исправить погрешности, вкравшиеся от нерадения или по невежеству переписчиков <…>, добраться до того смысла и до тех самых слов, какие собственно принадлежат древнему летописателю» [16]. Но такой путь исследования защитникам бесспорного великого прошлого представлялся совершенно лишним и ненужным.

М.Т. Каченовский посчитал необходимым отреагировать на высказывания некоторых критиков, называвших вредоносными подобные книги для русского читателя. Для объяснения научного значения труда Шлёцера русский историк обратился к краткому историографическому анализу и отметил, что несмотря на появление правил исторической критики уже в XVIII в., по русской истории выходили в свет книги, авторы которых «не щадя чернил и перьев сооружали системы, не думая об основании; усердно хлопотали о скифах и сарматах; производили русских от роксолан, от финнов, от пруссов. Почтенный Шлёцер, потеряв терпение, решился издать своего Нестора, сличенного, переведенного и объясненного» [17]. Отстаивая строгие правила исторической работы, Каченовский подчеркивал: «Незнающие смеются над такой строгой разборчивостью и называют излишним педантизмом; но без нее, без сего труда можно ли ожидать достоверности от нашей истории?» [18]. Важно и то, что, по мнению историка, уже настало время обратить внимание на критику трудов историописателей (этим займутся некоторые его ученики), потому что многие до сих пор не могут «сказать, чем разнятся между собой истории Татищева, Ломоносова, князя Щербатова, Эмина, Нехачина и почему при таком изобилии в историях мы все еще требуем новой» [19].

В полемике о труде Шлёцера, следует особое внимание обратить на одну из черт научности, которую М.Т. Каченовский защищал от сугубо социальной потребности, обнаруживавшей себя в практике строительства национальной идентичности. Он старался отстоять авторитет знания, противопоставив его «народной гордости» (по его мнению, – невежеству), выражаемой идеей – «для нас русских ненадобна особенная критика [курсив – М.К.]». Историк писал: «... У нас доставляет смелости кричать: нам не надобна ученая критика! мы сами объясним летописи! Шлёцер и последователи его клевещут на предков наших! они для того не верят Иоакимовой летописи [летопись, находящаяся в труде В.Н. Татищева, включавшая мифологемы, господствовавшие в московской книжности XVII в. – С.М.], чтоб унизить предков наших! иноплеменное учение наградило нас одним горестным сомнением о нас самих!». Конечно, отметил Каченовский, «весьма приятно извинять свое невежество [курсив мой – С.М.] ненадобностью наук, и утешительно выдумывать причины, для чего можно без них обойтись; но писатель, занимающийся словесностью, должен трудиться не для сидельцев мучных лавок, не для бородатых защитников двуперстного сложения, не для охотников рассказывать вздор о Бове Королевиче и о Мамаевом побоище, а для читателей образованных». Каченовский искренне считал, что «ученая критика все-таки будет уважаема от всех людей благомыслящих» [20].

Защита работы А.Л. Шлёцера, не означала, что М.Т. Каченовский и его коллеги старались во всем подражать источниковедческому подходу автора «Нестора» (которому не всегда удачно подражал Н.М. Карамзин, но более удачно М.П. Погодин). Отталкиваясь от критического подхода Шлёцера, исследователи развивали его дальше (что вполне естественно) и делали выводы, противоречащие основной гипотезе известного ученого. Мне представляется, что удачно такую практику в «Предисловии» к изданию Софийской летописи продемонстрировал П.М. Строев. Историк сослался на авторитет А.Л. Шлёцера, а потом высказал несогласную с его идеей поиска «чистого Нестора», но близкую М.Т. Каченовскому мысль («наши летописи… не бедны и вымыслами» [21]), написав: «Излишне было бы доказывать достоверность и достоинство нашей истории. Многие ученые мужи излагали уже сию истину. Знаменитейший Шлёцер… восклицает с восторгом <…>: Она [русская летопись]… очень верна, по богатству в достоверных исторических памятниках». И далее П.М. Строев добавил, что будучи «очевидным свидетелем одних позднейших событий, он [летописец] должен был древнейшие из них описывать по преданиям [здесь и далее курсив – П.С.] или по некоторым свидетельствам письменным [22]. Тем самым давая понять, что точного, достаточного для конструирования ранних страниц истории, материала там может не быть.

В историографии уже много написано о том, что «История государства Российского» Н.М. Карамзина вызвала не только восхищение, но и довольно жесткую критику со стороны историков и писателей. В рамках разбираемого вопроса, представляется важным обратить внимание лишь на некоторые замечания о труде известного историографа, высказанные М.Т. Каченовским. Они помогут лучше понять принципы научности, которые критик предъявлял к историческому исследованию. М.Т. Каченовский проявил интерес к наиболее концептуальному месту «Истории» Н.М. Карамзина – «Предисловию» (такой выбор не смогли понять некоторые его оппоненты). Именно здесь М.Т. Каченовский обнаружил то, что ему показалось важным для критического разбора. Для нас же этот сюжет существенен высказанным несогласием, но не с устаревшим и оставшимся в историографии XVIII в. Историк не согласился с тем, что в первой половине XIX в. пока только утверждалось, превращаясь в одну из характерных черт классической модели европейской исторической науки.

Итак, М.Т. Каченовский (обратившись к готовящемуся переводу на французский «Предисловия» к «Истории государства Российского») указал, что «сия История [Карамзина], писанная в духе национальном и единственно для моих соотечественников, французам не понравится русским [курсив автора – М.К.] своим характером, столь отличным от характера других наций» [23]. Что имел в виду критик? В «Истории государства Российского» есть мысль о разных национальных интересах к историям. У Н.М. Карамзина читаем: «Согласимся, что деяния описанные Геродотом, Фукидидом, Ливием, для всякого не Русского вообще занимательнее <…>; однакож смело можем сказать, что некоторые случаи, картины, характеры нашей Истории любопытны не менее древних» [24]. Нелогично высказанная, но явно выраженная линия на национализацию истории вызвала облаченную в иронию реакцию М.Т. Каченовского: «Если это в самом деле так, то и всякий не Русский [здесь и далее курсив автора – М.К.] найдет их такими же… Ежели мы из любви к Отечеству станем предпочитать свою Историю древней; то и для всякого не Русского деяния своего отечества по той же причине должны быть занимательнее греческих и римских. Сколько ни рассуждаю, никак не могу добиться, почему оные древние деяния для всякого не Русского вообще занимательнее» [25].

Однако М.Т. Каченовский намекнул на несогласие и с самой моделью государственной истории, в таком социально ориентированном виде, в каком она начала утверждаться в Европе, в том числе стараниями Н.М. Карамзина. Критик выделил слова последнего о России, как об одном «из величайших государственных творений в мире», а более подробно остановился на другом замечании историографа. Для этого снова обратимся к «Истории государства российского», где написано: «Иноземцы могут пропустить скучное для них в нашей древней истории; но добрые россияне не обязаны ли иметь более терпения, следуя правилу государственной нравственности, которая ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному?» [26] М.Т. Каченовский не преминул на эти слова ответить, что иностранные переводчики «Истории» Карамзина, «которые переводят для иноземцев, имеющих право не читать скучного, были бы слишком просты, когда бы открыли читателям своим, что в книге их будет нечто скучное… Я даже такого мнения, – продолжает критик, – что от нас, добрых Россиян, не только не надлежит скрывать будущей встречи со скукой или досадою; но что весьма было бы полезно объявить нам наперед, каким именно количеством терпения запастись должно, и в каких местах должно прибегать к благодетельной его помощи…». Ну, а так как «мы не иноземцы, не имеем драгоценного права перекинуть несколько листов, пропустить скучное», заключил Каченовский [27].

Развивая эту тему в другой работе, М.Т. Каченовский объяснил, что не против патриотизма, более того, он добавил, что «патриотизм достоин почтения даже и в то время, когда он ошибается в своих мнениях» но, это чувство не должно влиять «на способ писать историю». По мнению М.Т. Каченовского, такая практика как раз присутствовала в «Истории» Н.М. Карамзина, поэтому, он отметил, что автор умный человек, но «старается патриотизм поставить выше беспристрастия в историке». Каченовский не выступил против патриотизма как гражданской позиции, он не мог согласиться с тем, чтобы патриотизм подменял собой позицию научную, замечая, что как гражданин он уважает патриотизм Карамзина, но как читатель (в данном случае, – ученый-читатель), он ищет истину [28].

Я думаю, в данном месте надо сделать напрашивающееся уточнение. Было бы неверно видеть в Каченовском «пережиток» космополитизма XVIII в., а тем более представлять его неким русофобом. В своей не научной, а журналистской практике он как раз-таки занимал гражданскую позицию. Ее посчитал нужным отметить С.М. Соловьев в «Биографическом словаре профессоров и преподавателей императорского Московского университета».

В журнале «Новости русской литературы» за 1804 г. было, как указывает Соловьев, опубликовано сочинение М.Т. Каченовского «Письмо к приятелю», о котором издатели написали, что это «подлинная новость русской литературы, делающая честь уму и сердцу почтенного автора, русского – не по одному имени [надо заметить, Каченовский был сыном грека. – С.М.]… Каждый патриот, каждый отец семейства прочтет ее несколько раз с одинаким удовольствием, и пожелает, чтобы она принесла соотечественникам нашим всю пользу, какую имел ввиду г. сочинитель» [29]. С.М. Соловьев остановил внимание еще на одной статье, в которой Каченовский резко отреагировал на то, что французы в своем известном журнале описывают и ставят в пример деятельность русского учебного заведения – Благородного пансиона при императорском Московском университете, а никто из русских еще этого не сделал. Каченовский по этому поводу заметил: «Стыдно нам дожидаться, пока иностранцы укажут нам то, в чем можем с ними равняться». По словам С.М. Соловьева: «… Как истинный ученый, Каченовский всю жизнь ратовал против двух крайностей: с одной стороны против равнодушия и даже отвращения, презрения к образованности, которые прикрывались чувством отвращения к чужому и любви к своему; с другой стороны против равнодушия и презрения к своему, которые происходили от пристрастия к чужому» [30].

К словам известного русского историка о гражданской позиции Каченовского (Соловьев ее связал с научной позицией), я думаю, ничего добавлять не надо. Реакция М.Т. Каченовского на «Историю» Н.М. Карамзина была обусловлена его отношением к нормам, которые позволяли исторической работе иметь большую научную строгость. Ограничение исторического исследования строго национальными рамками, казалось ему неприемлемым, так как он был сторонником широкого сравнительного анализа исторических явлений. Сравнительный подход не позволял вырывать национальные истории, по крайней мере, из контекста, представленного историями других европейских народов и вызывал симпатию у ряда его учеников. Это можно заметить, например, по статье студента А.Ф. Леопольдова, отмечавшего: «История новейших времен уже не есть дело национальное: она учинилась предметом ученых, который рассматривается как со стороны истины, так и в отношении ко всему роду человеческому» [31].

Без сомнения, огромное влияние на ряд европейских, в том числе русских историков, оказал историко-критический метод, основанный на филологической критике текстов, предложенный немецким ученым Б.Г. Нибуром. В лекциях для студентов Берлинского университета (послужившими основой известной работы «Римская история» (1811-1832), я использую их английское издание) историк ставил вопрос: достойны ли доверия источники самого древнего периода истории Рима? И отвечал, что до недавнего времени им верили, а состояние такой доверчивой «литературной невинности» продолжалось пока историки не стали применять филологический подход [32]. Нибур делает вывод, что теперь римская история рассматривается не просто скептически, но критически, с помощью исторической критики (die historische Kritik). Последняя помогает вырабатывать недоверие к одним сообщениям источников, отклонять другие как выдумки, в третьих находить искажения,и, напротив, с большим доверием относиться к четвертым или представлять их вероятными. По мнению немецкого историка,исследователю необходим хороший филологический и грамматический вкус, который избавит от баловства причудливой этимологией, вкупе с высокой культурой исследования, и добросовестностью, он поможет освободиться от тщеславия и выработать безупречность стиля [33].

Филологический подход Нибура укрепил М.Т. Каченовского в выбранной им исследовательской практике и как он сам отметил: «Новые наблюдения и опыты представили вышереченную критику еще крепче держаться своего мнения» [34]. Скептицизм Нибура, а лучше, как считает К.Б. Умбрашко, его называть критицизмом, «основывается на том, что любое событие может пониматься как факт исторического процесса и как факт исторической науки. Первое – данность, второе – интерпретация, осмысление, отношение, анализ, оценка… Нибур, не отрицая первое как некоторую данность, сомневался во втором, т. е. в основании исторических оценок в источниковедческой работе». Хотя, по мнению современного исследователя, влияние Н.-Г. Нибура на русских историков было поверхностным и непоследовательным [35]. М.Т. Каченовский увидел в исследовательской практике Нибура, то чего не хватало у Шлёцера, который не смог подняться выше «низшей критики» источников, отмечая: «Шлёцер оказал нам великую услугу, обратив наше внимание на временники; но высшая критика сих временников начинается только в наше время» [36]. Под критикой историк теперь понимал не просто всестороннюю критику источников («низшая» критика), которую применял Шлёцер, но и «высшую» критику (критика исторических фактов). Примечательно, что стремление к «высшей» критике, т.е. критике «фактов», приводит Каченовского с учениками и тех, кто оказался неравнодушен к актуализированной подобным образом исторической критике [37], к внимательному отношению к трудам историков, они стали использовать историографический анализ в исследованиях, подвергая критике и труды историков.

Критика «скептиков»: черты социально ориентированной практики историописания

Теперь обратим внимание на тех исследователей, которые не приняли критический настрой М.Т. Каченовского и «скептической школы». Выше я приводил пример реакции научного лидера последней на замечания защитников «невежества» (как о них думал Каченовский), высказанные в адрес А.Л. Шлецера. Однако авторами тех претензий были не историки, а представители определенной группы общества, защищавшие нужные им конструкции прошлого. Поэтому сейчас рассмотрим некоторые, показавшиеся мне важными, примеры так называемой «ученой критики» в адрес «скептиков».

Как известно, в труде Н.М. Карамзина увидели недостатки не только «скептики» [38], но именно против них выступил ряд известных (не только для своего времени) историков. Одним из таких был С.В. Руссов, который отреагировал на замечание М.Т. Каченовского, что в России еще нет нормально написанной критической истории. «Пусть извинит нас почтенный автор, – заметил Руссов, – мы этому не поверим… в “Истории государства Российского” мы имеем полную критически написанную историю <…>; российские историки без малейшего самохвальства, но смело и с приличным самосознанием отвечать могут, что ими и паче в “Истории государства российского” все вышеописанные требования исполнены столько ж, а во многом гораздо более, нежели во многих других европейских государствах» [39].

В «скептиках», не без основания, увидели критиков, в лучшем случае, занимающихся совершенно пустым занятием, а в худшем, разрушителей «созидательной» роли истории, «открывавшей» европейским народам их прошлое. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что «карамзинист» С.В. Руссов старался отстоять «полную критичность», а значит полную «научность» «Истории государства Российского», еще и потому, что сам был заинтересован в такой исследовательской практике, которую М.Т. Каченовский не воспринимал как научную. Например, Руссов искал в Центральной и Западной Европе территорию откуда мог прийти Рюрик с варягами и при этом ставил условие, чтобы там «говорили хотя немного по славянски» [40]. Такой поиск демонстрировал социальную ориентацию работы, имевшую целью поиск идентичности.

А.В. Старчевский увидел причину «неблагонамеренных нападок» на труд Н.М. Карамзина в зависти критиков. Его удивила выходка М.Т. Каченовского, которая заключалась в нападках, как он сам отметил: «на некоторые слова, выражения и места [курсив автора – С.М.] не “Истории государства Российского”, нет, а предисловия!». Замечание и удивление Старчевского позволяют предположить, что концептуальная часть труда известного историографа (предисловие) им за важную часть работы историка не признается (там нет багажа фактов). Исторический дискурс Старчевского, таким образом, демонстрирует еще и эрудитский взгляд на практику работы историка [41].

Прежде чем сказать о других критиках «скептической школы», следует пояснить, что М.Т. Каченовский, а затем и его известный ученик С.М. Строев, высказывали мысли о невозможности научной проверки так называемых «фактов» первых веков древнерусской истории, поскольку сообщения летописи, на основе которых они выстроены историками, включившими их в свои истории, «основаны на рассказах и преданиях». Следовательно, как писал С.М. Строев, «и древняя история наша основана на рассказах и предании! <…> не может быть подведена под строгую историческую истину» [42].

П.Г. Буткова возмутило, что в «течении семи столетий никто не посягал на достоинство Несторова временника <…>; но теперь явились у нас писатели, которые смело говорят, что мы насчет летописи своей чрез-чур предубеждены и непростительно ошибаемся» [43]. Но наиболее последовательно старался отстоять достоверность сообщений летописей, а вместе с этим и достаточность шлёцеровских критических приемов (конца XVIII в.) М.П. Погодин. Отвечая «скептикам» (которых он назвал «легкомысленными писателями»), известный русский историк выстраивал из отбираемых им доказательств вполне логичные суждения против Каченовского и его сторонников, превратив свой публичный ответ в труд по форме чисто защитительный. Заступился он за ту национальную идентичность, которую историкам уже удалось к концу 30-х гг. выстроить в русском национально-государственном нарративе. Поэтому защиту последнего он начал с того, над чем иронизировал, критиковавший «Историю государства Российского» М.Т. Каченовский. М.П. Погодин выделил «свою» историю, из круга «других» историй, показывая, что первая как «все» быть не может, а только лучше, написав: «Русская история так счастлива [здесь и далее курсив мой – С.М.], что самые первые ее положения, (покрытые в других историях мраком неизвестности или сомнительным светом, перемешанные с баснями до такой степени, что их разделить нельзя) засвидетельствованы иностранцами – современниками и очевидцами» [44].

По сути, Погодин и Каченовский с С.М. Строевым говорили совершенно на разных языках, т. е. они защищали разные типы историй и поэтому не понимали друг друга. По мнению Погодина, если «их» истории и отличаются баснословием, но «наша» история, – нет, так как «наш» народ другой. Историк подчеркивал: «…все наши летописатели, даже до 16 века, отличаются добросовестностью и правдолюбием <…>, по характеру своего народа» [45]. Заканчивая свое сочинение, профессор истории прибег к дискурсивной практике, которая усиливала различия в типах исторического знания. На помощь национально-государственному нарративу он призвал не науку, а духа, – провозглашая вечную память летописцу Нестору: «…Провозгласим ему вечную память, и будем молиться ему, чтоб он послал нам духа Русской истории…» [46].

Защита складывающегося русского национально-государственного нарратива против «скептиков» вынуждала историков не просто балансировать на тонкой и проницаемой грани социально ориентированного и научно ориентированного типов исторического знания, а приводила к полной утрате опоры в первом. Склонные более к эмпирике с суммами фактов, чем к крупным обобщениям, а тем более размышлениям о сути самой истории П.Г. Бутков и М.П. Погодин выстраивали свою линию «обороны» против «скептиков» с помощью социально ориентированной истории. Неслучайно, Н.А. Иванов – исследователь, – носитель исторического сознания, которое считало возможным оценивать историков по патриотическим заслугам («нелегко вообразить себе, с какой опрометчивостью гётингенский профессор [Шлёцер] упрекает просвещенного патриота» Татищева, писал он), выбирает сторону Буткова и Погодина. Иванов заметил: «Как ни произвольны толки скептиков, как ни жалки слабые их усилия поколебать доверие к Преподобному Нестору, а через то – и к ранней нашей истории, как ни укоризненно их суетное, легкомысленное стремление подражать заграничным учениям, однакож мы обязаны им появлением двух весьма важных сочинений гг. Погодина и Буткова, неумытно обнаруживающих всю неосновательность, всю шаткость скептический мнений» [47].

В дальнейшем, К.Н. Бестужев-Рюмин, связав М.Т. Каченовского с новым движением в исторической науке, о М.П. Погодине подметил, что придерживаясь «строгой шлёцеровской документальности» он умел «никогда не позабывать тесной связи прошедшего с настоящим», не возвысился «до общих воззрений… и чувствовал к ним какой-то ужас; с этой стороны, – заключил Бестужев-Рюмин, – деятельность его была более отрицательная, чем положительная» [48]. Конечно, с последним выводом известного историка можно было бы согласиться, если, как он рассуждать лишь о линейном развитии научного исторического знания, но так как мы сегодня говорим о сосуществовании как минимум двух его типов, то об «отрицательной» роли М.П. Погодина в русской историографии говорить нельзя. Но я привел эти слова Бестужева-Рюмина не только для того, чтобы удобнее выстроить суждение о рядоположенности разных типов исторического знания, мне представляется важным намек историка второй половины XIX в. на наличие не научной, а практической стратегии (тесная связь прошедшего с настоящим) в историописании Погодина.

Часть 2

Примечания

[1] Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа. Рязань, 2004. С. 142-143.

[2] См. подробнее: Румянцева М.Ф. Вспомогательные исторические дисциплины в системе субдисциплин современной исторической науки: приглашение к дискуссии // Источниковедение.ru [Электронный ресурс]. Электрон. дан. М., cop 2010-2013. URL: http://ivid.ucoz.ru/publ/obsuzhdenija/rumianceva2012/12-1-0-126 (дата посещения: 01.02.2013).

[3] Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб., 1993. С. 61; Арон Р. Введение в философию истории // Арон Р. Избранное. СПб., 2000. С. 493; Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история: в 2 т. СПб., 2006. Т. 2: Образы прошлого. С. 533, 537.

[4] Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998. С. 22; White H. The Practical Past // Historein. 2010. Vol. 10. P. 10-19.

[5] Pocock J.G.A. Historiography as a Form of Political Thought // History of European Ideas. 2011. Vol. 37. No. 1. P. 1-2.

[6] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008. С. 15-16.

[7] Румянцева М.Ф. Отражается ли в историческом источнике историческая память // Историческая память, люди, эпохи: тез. науч. конф. М., 2010. С. 236; Маловичко С.И. Трансформация форм конструирования исторической памяти в современном историописании // Там же. С. 182.

[8] Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Социально-ориентированная история в актуальном интеллектуальном пространстве: приглашение к дискуссии // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. М., 2012. С. 274-290.

[9] Маловичко С.И. Историописание: научно ориентированное vs социально ориентированное // Историография источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин: материалы XXII междунар. науч. конф. М., 2010. С. 15-21.

[10] Кроче Б. Теория и история историографии. С. 22.

[11] Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. М., 1992. С. 308.

[12] Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000. С. 91.

[13] Маловичко С.И. М.В. Ломоносов и Г.Ф. Миллер: спор разных историографических культур // Ейдос: Альманах теорii та iсторii iсторичноi науки. Киiв, 2010. Вип. 4. С. 348.

[14] Шлёцер А.Л. Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные А.Л. Шлёцером: в 3 ч. СПб., 1809–1819.

[15] Каченовский М.Т. Об источниках для русской истории // Вестник Европы. 1809. Ч. 43. № 3. С. 194.

[16] Он же. Параллельные места в русских летописях // Там же. 1809. Ч. 47. № 18. С. 133.

[17] Он же. Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке // Там же. 1811. Ч. 59. № 18. С. 131.

[18] Там же.

[19] Там же. С. 144-145.

[20] Там же. С. 148-149; Ч. 59. № 19. С. 226, 230.

[21] Он же. Параллельные места в русских летописях. С. 144.

[22] Строев П.М. Предисловие // Софийский временник, или Русская летопись с 862 по 1534 год / изд. Павел Строев: в 2 ч. М., 1820-1821. Ч. 1. C. III, VI-VII.

[23] Каченовский М.Т. От киевского жителя к его другу (Письмо II) // Вестник Европы. 1819. Ч. 103. № 1. С. 119; Козлов В.П. «История государства Российского» Н.М. Карамзина в оценках современников. М., 1989; Казаков Р.Б. Приемы историописания в исторических сочинениях Н.М. Карамзина. М., 2013.

[24] Карамзин Н.М. История государства российского. СПб., 1818. Т. 1. С. XII.

[25] Каченовский М.Т. От киевского жителя… С. 124.

[26] Карамзин Н.М. Указ. соч. С. XVI.

[27] Каченовский М.Т. От киевского жителя… Ч. 103. № 4. С. 290-294.

[28] Он же. О беспристрастности историка и о том, в чем именно состоит занимательность русской истории для иноземных писателей // Вестник Европы. 1821. Ч. 116. С. 37.

[29] Соловьев С.М. Каченовский Михаил Трофимович // Биографический словарь профессоров и преподавателей императорского Московского университета. 1755-1855: в 2 ч. М., 1855. Ч. 1. С. 386-387.

[30] Там же. С. 387-388.

[31] Леопольдов А.Ф. О пользе истории и о различии между историками древними и новыми // Вестник Европы. 1826. № 11. С. 205.

[32] Niebuhr B.G. Niebuhr’s Lectures on Roman History. L., Piccadilly, 1875. Vol. I. P. 2-3.

[33] Ibid. P. 74-75.

[34] Каченовский М.Т. Исторические справки об Иоанне экзархе болгарским // Вестник Европы. 1826. № 23-24. С. 255.

[35] Умбрашко К.Б. Б.-Г. Нибур в творчестве Н.А. Полевого и «скептической школы» // История и историки, 2003: историогр. вестник. М., 2003. С. 249, 261.

[35] Цит. по: Иконников В.С. Скептическая школа в русской историографии и ее противники. Киев, 1871. С. 36.

[37] Зиновьев А.З. О начале, ходе и успехах критической российской истории. М., 1827; Скромненко С. [Строев С.М.] О недостоверности древней русской истории и ложности мнения касательно древности русских летописей. СПб., 1834; Надеждин Н.И. Об исторических трудах в России // Библиотека для чтения. СПб., 1837. Т. 20. С. 93-136; [Федотов А.Ф.] О главнейших трудах по части критической русской истории. Рассуждение, написанное для получения степени магистра философии, исправляющим должность профессора истории и статистики в Ярославском Демидовском лицее, кандидатом Алексеем Федотовым. СПб., 1839.

[38] В этой связи странно встретить в книге современного историка слова о том, что Н.М. Карамзин «не привносил сюжет в свое сочинение, а извлекал его из истории, из реальных исторических событий. В труде Карамзина фигурировали только подлинные исторические личности… Исследовательские принципы Карамзина (выбор материала, накопление и обобщение фактов посредством систематизации и классификации, расположение, описание фактов) демонстрировали следование автора правде истории, как бы горька она не была». Не менее странно прочитать у этого автора, что практика построения национально-государственной истории Карамзина удовлетворяла русскую историческую науку вплоть до второй половины XIX в., как иначе расценить его слова: «Позитивная» методология Карамзина устарела уже во второй половине XIX века» (Васильев А.Ю. Теория и методы в русской исторической школе: теория исторического знания, теория исторического процесса, психологическое направление. М., 2012. С. 18). Можно предположить, что в последнем случае автор путает историческое знание русского общества (любившего читать Карамзина) и историческую науку (по крайней мере) первой половины XIX в.

[39] Руссов С.В. Опыт о кожаных деньгах. СПб., 1835. С. 2-3.

[40] Он же. Письмо о россиянах, бывших некогда вне нынешней нашей России // Отечественные записки. 1827. Т. 30. №. 86. С. 464.

[41] Старчевский А.В. Николай Михайлович Карамзин. СПб., 1849. С. 270.

[42] [Строев С.М.] О мнимой древности, первобытном состоянии и источниках наших летописей / соч. Сергея Скромненко. СПб., 1835. С. 37-38.

[43] Бутков П.Г. Оборона летописи русской Несторовой от навета скептиков. СПб., 1840. С. 1.

[44] Погодин М.П. Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. М., 1839. С. 3.

[45] Там же. С. 223.

[46] Там же. С. 229.

[47] Иванов Н.А. Общее понятие о хронографах и описание некоторых списков их, хранящихся в библиотеках С. Петербургских и Московских. Казань, 1845. С. 28, 96.

[48] Бестужев-Рюмин К.Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882.

Дискуссия

Всего комментариев: 0.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: