Источниковедение.ру

Страница Научно-педагогической школы источниковедения

Поиск по сайту

Новости | Конференции | Научные семинары | Материалы для обсуждения | Кто есть кто | Вход | Регистрация |

Теоретические основания актового источниковедения А.С. Лаппо-Данилевского в дипломатике литовских средневековых актов

Андрей Андреевич Бондаренко

аспирант
кафедра вспомогательных и специальных исторических дисциплин
Высшая школа источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин
факультета архивного дела Историко-архивного института
Российского государственного гуманитарного университета

А.С. Лаппо-Данилевский не только создал эпистемологическую концепцию истории, но и доказал возможность применения своих теоретических разработок к конкретно-историческому материалу. Речь идет о его лекциях, посвященных источниковедению частных актов, которые, по общепризнанному мнению, послужили фундаментом для дальнейшего развития теоретии отечественной дипломатики. Несмотря на идейное неприятие и острую критику, которой подверглись работы А.С. Лаппо-Данилевского в советский период [1], их значение для исторической науки было по достоинству оценено и его современниками, и его последователями.

Основополагающим в феноменологической концепции источниковедения, «генетически восходящей» к эпистемологической теории А.С. Лаппо-Данилевского [2], является представление о том, что «совокупный интеллектуальный продукт, созданный в ходе исторического процесса, не представляет собой неструктурированной массы, но, напротив, обладает имманентным свойством структурированности и взаимосвязанности» [3]. Интеллектуальнее продукты создаются для выполнения конкретных функций, заданных породившей их информационной системой. Вид исторических источников – основная классификационная категория источниковедения, «включающая интеллектуальные продукты, обладающие общностью структуры, которая сформировалась и закрепилась как образцовый эталон соответствия общей функции (назначения) продуктов данного вида в системах действующих сообществ» [4].

Подробнее остановимся на представлениях А.С. Лаппо-Данилевского о «главнейших» видах исторических источников. В основе построений исследователя находится определение исторического источника («реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением») и «главенствующей» задачи методологии источниковедения («установить, действительно ли существовал тот самый факт, который известен из источника») [5]. Наиболее общим критерием для «систематизации» источников является их значение для исторического познания. Степень познавательной ценности источника зависит от его большей или меньшей «пригодности» для изучения исторической действительности.

Деление источников на изображающие факт и обозначающие факт обусловлено вариативностью способов фиксации информативного ресурса в источнике (и, соответственно, вариативностью форм восприятия источника исследователем). С «познавательной» точки зрения обозначение некогда бывшего факта с помощью определенного набора символов вынуждает исследователя идти путем реконструкции образа этого факта в своем сознании. Это своего рода дополнительный этап, который предшествует началу непосредственного исследования «бывшего факта» и который естественным образом отпадает в случае восприятия историком изображения факта «в его остатках». А.С. Лаппо-Данилевский указал на частичное соответствие обоснованного им деления «чисто эмпирической группировке» исторических источников на вещественные памятники и памятники словесные и письменные, применявшейся европейскими авторами [6].

С той же познавательно-исторической точки зрения, учитывая значение источника «в его реконструированном целом» (а не только его реализованность в вещественной форме), различаются остатки культуры и исторические предания. При таком подходе к делению, в основе которого «лежит различие в точках зрения, с которых исторические источники изучаются, а не различие самих источников», очевидно существование источников смешанного характера, которые можно отнести и к первой, и ко второй группе. Деление источников на «объективно данные» остатки и предания с реалистической («позитивной») точки зрения – т.е. учитывая реализованность интеллектуальных продуктов как их имманентное качество – зависит от дефиниций этих понятий. Остатком культуры А.С. Лаппо-Данилевский называл «остаток того самого исторического факта, который изучается историком», а историческим преданием «отражение какого-нибудь исторического факта в источнике». По уровню информативности остатка культуры выделялись его «разновидности»: воспроизведения, пережитки и произведения. В основу разделения исторических преданий (как мысленных воспроизведений факта) положен принцип вовлеченности и участия автора предания в совершившемся факте. Автор, непосредственно наблюдавший и воспринявший некий факт, создает чистые предания (делящиеся по своему характеру на описательные или оценочные); автор, зафиксировавший информацию по чужим преданиям, создает предания смешанные (производные или составные) [7].

Еще одним возможным классификационным принципом Лаппо-Данилевский называл принцип тематический, предложив различать источники «по их конкретному содержанию». Таким образом, исследователь выделил две основные группы источников: с фактическим (среди них источники с идейным, бытовым и повествовательным содержанием) и нормативным содержанием (среди них источники с чисто-нормативным и утилитарно-нормативным характером) [8].

Соответствующие критерии систематизации исторических источников – их познавательное значение и их содержание – были рассмотрены А.С. Лаппо-Данилевским во вводной главе «Очерка русской дипломатики частных актов». Рассуждая еще в «Методологии истории» о «разновидностях» исторических остатков, автор выделял в обособленную группу произведений культуры (наряду с литературными произведениями) «законы и акты в широком смысле, уже утратившие свою юридическую силу» [9]. Сами акты Лаппо-Данилевский определил как «документы или “грамоты” с правозначащим содержанием, то есть такие, которые облекают известное правоотношение – правительственное постановление или юридическую сделку – в письменную форму» [10]. Среди них он выделил акты с осведомительным (декларативным) и акты с удостоверительным (конститутивным) характером. В первом случае акт служит «для показания о состоявшемся правоотношении; он пишется для запечатления в памяти тех действий или событий, которые породили его»; во втором акт является «основанием для признания правоотношения состоявшимся; он пишется для закрепления тех элементов или условий, из которых оно состоит» [11]. С.М. Каштанов указал на то, что общему определению «акта», которое предложил А.С. Лаппо-Данилевский, из обозначенных двух «видов» соответствуют только «удостоверительные» акты [12].

В основе этого различения находится «характерный признак каждого из видов»; при этом А.С. Лаппо-Данилевский не исключал их смешения и подчеркивал, что разница между ними не всегда очевидна. Отличительным признаком исследователь считал степень правового значения акта. Рассматривая роль того или иного акта в судебной практике, во главу угла он ставил наличие в акте подписи или субскрипции: акт с осведомительным характером не является судебным доказательством, так как он не удостоверен и, соответственно, не имеет юридической силы [13]. С этой точки зрения различались «грамоты» (удостоверительные акты) и «памяти» (осведомительные акты), что аналогично делению, встречающемуся в западной дипломатике. Более уместным С.М. Каштанов считает различение «грамот» и «записей», так как «некоторые “памяти” имеют распорядительный характер и в этом смысле приближаются к “грамотам”» [14].

Выделяя из общей массы источников акты не столько как документы, устанавливающие «всякие вообще правоотношения», сколько как документы договорного вида, С.М. Каштанов провел разграничение между неоднородной трактовкой термина «акт» на примере немецкой языковой и историографической традиции. Непосредственно с дипломатикой в Германии отождествляется Urkundenlehre, при этом под Urkunden понимаются «грамоты, предоставляющие права и служащие доказательством прав», то есть акты «удостоверительные». Объектом изучения Aktenlehre являются «записи или деловые письма, лишь сообщающие о фактах или ставящие какие-то вопросы, связанные с фактами правового характера», то есть акты «осведомительные» [15]. Таким образом, С.М. Каштанов не причисляет «записи» к актам по той причине, что они не являются документами договорного содержания [16].

Предложенное А.С. Лаппо-Ланилевским понятие «записей-памятей» («осведомительных» актов) рассмотрим на примере актовых источников Великого княжества Литовского, представленных в комплексе Литовской метрики, и в частности – в метрике королевы Боны – частном архиве королевы польской и великой княгини литовской. Одним из наиболее значимых «отделов» Литовской метрики является отдел так называемых «книг записей». Разделение массива документов этого комплекса на тематические «отделы» произошло в 1835-1837 гг. и было закреплено в «Описании книг и актов Литовской метрики», которое до 1980-х гг. являлось основной архивной описью в РГАДА (Ф. 389 «Литовская метрика») [17]. Номинальная дифференциация подлинных и копийных книг Метрики на «книги записей», «книги судовых дел» и т.д. вошла в международную практику. В этом, самом общем плане, термин «запись» не является качественной (с точки зрения «степени правового значения») характеристикой содержания документов того или иного сборника и не соответствует понятию, описанному С.М. Каштановым. В книги Литовской метрики, в том числе, вносились: «законодательные акты – привилеи общеземские, областные, городам, отдельным группам населения…, уставы волостям о повинностях, уставы по вопросам обороны земской и т.д.; пожалования земельных владений; подтверждения владений на прежних или на измененных условиях; пожалования должностей…; утверждения земельных сделок и завещательных распоряжений; заставные листы на господарские имения; судебные приговоры…; документы об отдаче в заведывание и сдаче на откуп мыт, корчем и других государственных доходных статей…; “листы” к иноземным правителям и от них, речи послов, “науки” послам, договоры и другие документы по международным отношениям» [18]. Таким образом, здесь широко представлены именно актовые источники («грамоты с правозначащим значением»).

В канцелярском языке Великого княжества Литовского XV– середины XVI в. под «записом» могут подразумеваться, например, жалованные и данные грамоты, хотя самоназванием большинства документов этого периода является «лист» (крайне редко – «привилей»). В «Методических рекомендациях по изданию и описанию Литовской метрики» термину «запись» была дана неопределенная трактовка, отсылающая к документам различных видов и разновидностей [19]. Целесообразно использование конкретного определения, которое могло бы наиболее адекватно характеризовать существующую в Метрике обширную категорию документов. Так, был предложен термин «писарская запись»: «делопроизводственный документ, пометы, сделанные писцом об устных распоряжениях великого князя, иных событиях» [20]. Основные функции, которые несут писарские записи, – регистрационная, информационная, справочная, отчетная; отсутствие их сочетания с договорной или распорядительной функцией не позволяют отнести эти документы к актам. В то же время они соответствуют определению «осведомительного акта», предложенному А.С. Лаппо-Данилевским.

Содержание, форма и целеполагание подобного рода «осведомительных актов», встречающихся в метрике королевы Боны, различны. Писарские записи вносились «в сии книги» как по особым распоряжениям самой королевы (характеризуются диспозицией «господарыня… рачила росказати писати лист», «с росказанья господарыни королевое… про память записано»), так и по инициативе ее наместников, ведавших судебным делопроизводством в разных частях владений Боны. В таких записях фиксировались указания королевы о составлении распорядительных листов конкретным адресатам [21], о предоставлении теми или иными землевладельцами доказательств («листов и твердостей») на владение недвижимым имуществом [22], о назначении даты судебного разбирательства («записанье року») [23] или его прекращении в связи с неявкой одного из участников тяжбы [24] и т.д. Вероятно, сам факт внесения записи в судовые книги придавал ей известную «степень правового значения», и, несмотря на отсутствие корроборации, такие «осведомительные акты» (в понимании А.С. Лаппо-Данилевского) все же имели юридическую силу в суде. В 1534 г., например, Бона распорядилась внести в виленские канцелярские книги запись об освобождении боярина М. Оксакова от обвинений в разбое и грабеже по причине неявки обвиняющей стороны (князя Б. Мосальского) на суд ко двору королевы в установленный срок. В диспозиции этой записи значится указание Боны «вольным вчинити» Оксакова от «позовного» листа князя Мосальского [25]. Челобитчик в таких случаях не получал специального подтвердительного листа (который можно было бы отнести к регистрационно-удостоверительному виду источников), поэтому единственным доказательством решения королевы является писарская запись (регистрация совершившегося факта), к которой в дальнейшем, очевидно, можно было апеллировать. Согласно А.С. Лаппо-Данилевскому, внесение текста грамоты в записные книги являлось одним из вариантов «публичного удостоверения» актов; знаки удостоверения («частные» или «публичные») могли отсутствовать в «осведомительных» актах, но их наличие необходимо для признания акта «удостоверительным» [26].

Насколько соотносится предложенное А.С. Лаппо-Данилевским деление актов на «удостоверительные» и «осведомительные» с реалиями дипломатики литовских актов? В качестве примера обратимся к ставленным листам, выданным королевой Боной западнорусскому православному духовенству.

Статья реального текста акта, фиксирующая и закрепляющая суть состоявшегося правоотношения (юридическая клаузула по А.С. Лаппо-Данилевскому), входит в его диспозицию. Этот компонент формуляра ставленных листов первой половины XVI в. чаще всего представлен одним или несколькими сложными предложениями, характеризующими объем закрепляемых за адресатом (в данном случае священнослужителем) прав. В диспозиции ставленных листов на священство обороты, выражающие юридическую сущность акта, формулируются как «церковь дали», «мает церковь держати», «мает попом быти». Ставленные листы на игуменство содержат в диспозиции обороты «манастыръ дали», «мает монастырь держати»; листы на владычество (епископство) – «владыцство дали», «мает владыкою быти», «мает владыцство держати». Итак, следуя логике определений А.С. Лаппо-Данилевского, диспозиция и корроборация – это те компоненты акта, которые делают его «удостоверительным». Лаконичной в большинстве случаев диспозиции, состоящей из устойчивых оборотов, предшествует зачастую пространная наррация, являющаяся своего рода экскурсом в действительное положение вещей. В наррацию входят статьи (бытовые клаузулы по А.С. Лаппо-Данилевскому), содержащие информацию обо всех обстоятельствах дела, которые в своей совокупности стали причиной создания конкретного акта. В таком случае содержание наррации «удостоверительного» акта (фиксация ранее состоявшихся фактов и правоотношений) соответствует содержанию и функциям писарской записи (то есть «осведомительного» акта).

Так, в наррации подтвердительного ставленного листа Боны Марку Воловичу на Коложский Борисоглебский монастырь в г. Гродно (1554 г.) описаны обстоятельства, предшествовавшие его появлению в канцелярии королевы [27]. Упоминаются 4 грамоты, которые, так или иначе, касались управления городенского монастыря: 1) ставленный лист Боны предыдущему игумену Михаилу («Мисаилу»); 2) лист Боны Ивану Горностаю о назначении его опекуном этого монастыря; 3) ставленный лист И. Горностая М. Воловичу на монастырь «до воли и ласки» королевы; 4) ходатайство Остафея Воловича о подтверждении Боной ставленого листа И. Горностая М. Воловичу. Ни один из этих актов не сохранился, поэтому указание на их существование ценно само по себе. Кроме того, подобные упоминания в «осведомительной» части «удостоверительных» актов ценны для реконструкции деятельности частной канцелярии королевы. Выдача господарского листа – это кульминация делопроизводственного процесса, за которым, очевидно, скрывается масса документов как вспомогательного значения («неактов» по С.М. Каштанову: челобитий, ходатайств, справ, служебных записей и т.д.), так и непосредственно актовых источников.

Таким образом, только «удостоверительные» акты, в отличие от «осведомительных», соответствуют дефиниции акта, предложенной А.С. Лаппо-Данилевским («грамота с правозначащим значением»). Их диспозиция имеет договорную или распорядительную функцию, а, кроме того, такого рода документы должны быть снабжены знаками удостоверения (корроборацией). В делопроизводственной практике Великого княжества Литовского при выдаче подтвердительных листов, закреплявших те или иные права, аутентичные акты часто переписывались заново («слово от слова такъ ся в собе маеть»), включались в текст вновь составляемого документа или же фиксировались в виде упоминаний в наррации. По сути, функции наррации акта (справочная, информационная) совпадают с функциями писарских записей, которые не являются актами с точки зрения современной дипломатики, но соотносятся с определением «осведомительного» акта А.С. Лаппо-Данилевского. Можно сформулировать предварительный вывод о том, что «осведомительные» акты не существуют в чистом виде, но встречаются в составе наррации актов «удостоверительных» (в частности, ставленных листов) – документов договорного содержания, устанавливающих конкретные правоотношения и служащих их доказательством.

Помимо уже рассмотренных «разновидностей» актов А.С. Лаппо-Данилевский также выделял акты публичные, частные и переходную между ними форму: «публично-правовые акты с частноправовым значением». В основу этой «классификации» было положено понятие о праве. С «чисто дипломатической точки зрения» (т.е. различая формуляры актов и учитывая их происхождение из конкретной канцелярии) публично-правовыми актами «называются те, которые касаются государственного права и исходят от лиц, облеченных правительственной властью; а частноправовыми актами называются те, которые относятся к гражданскому праву и исходят от частных лиц» [28].

Понятия публично-правовых и частноправовых актов использовались в западной дипломатике, а в отечественной историографии к ним обращались как до, так и после А.С. Лаппо-Данилевского. С.М. Каштанов, вслед за К. Брюлем, указал на алогичность и абсурдность этого деления по отношению к актам «несуверенных» правителей, которые, невзирая на свою фактическую независимость, формально были подчинены своим сюзеренам [29]. Применение этой классификации парадоксально, в том числе, и в отношении практик феодального землевладения Великого княжества Литовского.

Политическая обособленность части земель, еще сохранявших остатки удельного иммунитета к началу XVI в., придавала Литовскому государству федеративный характер, который оно сохраняло до заключения унии с Польшей в 1569 г. Все имения, не принадлежавшие другим владельцам (церковным учреждениям и светским феодалам), являлись собственностью великого князя и «были главной материальной опорой великокняжеской власти» [30]. Этот земельный фонд сокращался из-за непрекращающихся раздач имений и пополнялся только за счет отхода к казне недвижимого имущества последних удельных князей и конфискованных владений. Осуществляя пожалования имений «со всей властностью» (т.е. предоставляя новому владельцу практически полную независимость в распоряжении и управлении землей, доходами с тяглого населения и т.д.), великий князь тем самым делегировал частным лицам ряд своих прерогатив, относящихся к области публичного права. Представители удельных княжений обладали такими полномочиями по природе своей власти.

Управление польской королевой Боной Сфорца своими владениями носило двойственный характер. С одной стороны, ее деятельность по собиранию и приобретению земель была ориентирована на обеспечение правящей династии Ягеллонов недвижимостью, которая находилась бы в их частной собственности (в противовес общегосударственному фонду). В некоторых крупных имущественных сделках, совершавшихся Боной, фигурировал ее супруг Сигизмунд I Старый и впоследствии сын Сигизмунд Август, оговаривалось наследование владений представителями династии в случае смерти королевы и т.д. Помимо этого, в качестве субъекта частного права Бона также выступала, участвуя в равноправных сделках мены и купли-продажи имений с другими феодалами и в судебных разбирательствах, касавшихся, например, размежевания спорных территорий. С другой стороны, королева была полноправным носителем публичной власти в своих владениях. Ее уполномоченные представители – старосты, наместники, державцы – осуществляли местное управление, обращаясь по многим вопросам к Боне как к высшей судебно-административной инстанции. Единственным документом общегосударственного значения, регламентировавшим действия королевы Боны и составлявшим их правовую основу, был Литовский Статут 1529 г. Локальными источниками права, которые королева подтверждала своими листами, являлись грамоты бывших держателей ее имений, выданные в пользу конкретных субъектов права, областей или категорий населения. Известны и уставные грамоты самой Боны [31]. В разные годы ею проводились масштабные мероприятия, касавшиеся характера и условий землевладения в большинстве регионов ее владений: документальная ревизия и измерение земель, устроенное согласно «уставы» Боны на волоки. В руках королевы также находилась церковная инвеститура, на которой остановимся несколько подробнее.

Передача права церковного патроната подразумевалась, вероятно, во всех случаях перехода недвижимости от одного владельца к другому, но далеко не всегда фиксировалась в документах. Исключение составляют те нечастные случаи, когда в грамотах особо оговаривался переход или же, наоборот, закрепление за пожалователем так называемого права «подавания столиц духовных и всех хлебов духовных». В XV – начале XVI в. этим правом широко пользовались удельные православные князья (Кобринские, Ярославичи, Острожские), а впоследствии королева Бона. Принимая решения в области назначения священнослужителей на церковные кафедры, настоятельские и архиерейские места, королева действовала независимо от киевского митрополита: ни один из ее ставленных листов не содержит отсылок к благословенным и рукоположным грамотам (хиротониям) церковных иерархов. Это противоречило постановлениям и государственной (грамоты короля Сигизмунда I 1511 и 1522 г.), и высшей духовной власти («деяния» Виленского собора 1509 г.), но подобная практика встречалась повсеместно. С формальной стороны возведение священнослужителя в сан («благословление») было исключительным правом церковных властей. Светские же лица имели возможность попечительствовать патронируемым «духовным столицам», выдвигать своих кандидатов на утверждение высшим духовенством и передавать ставленникам движимое и недвижимое имущество («наданье»), закрепленное за конкретным церковным учреждением. В действительности, судя по всему, в своих имениях королева Бона обладала всеми полномочиями, касавшимися церковной инвеституры.

В западной дипломатике церковные грамоты (акты пап) выделялись в отдельную группу публично-правовых актов [32]. В отечественной историографии также предлагались классификационные схемы актовых источников, в которых грамоты из области церковного управления и права составляли обособленный раздел [33]. В классификационной схеме С.М. Каштанова акты церковных властей относятся к публично-правовым актам и представлены договорно-законодательным (грамоты жалованные, уставные, ставленные, благословенные, храмозданные), договорно-распорядительным (грамоты и послания о соблюдении интересов реального контрагента) и распорядительно-агитационным (послания иерархов) видами [34].

Резюмируя все сказанное, следует прийти к выводу, что ряд литовских средневековых актов, включая акты королевы Боны, удельных князей и других крупных литовских феодалов, проблематично отнести к публично-правовым или частноправовым. Не всегда ясен правовой статус феодала, одновременно выступавшего и в роли субъекта частного права, и в роли носителя публичной власти. В связи с этим неочевиден и статус его грамот.

Наследие канцелярии Боны представлено широким спектром актовых и делопроизводственных источников, попытки систематизации которых неизбежно приведут к смешению понятий частноправового, публично-частного, публично-правового акта. Если следовать классификационной схеме С.М. Каштанова, в которой учтены документы не только договорного, но и других видов, окажется, что грамоты метрики королевы Боны находят свои места во всех указанных группах. Помимо разных видов публичных и частных актов, ряд документов Метрики можно отнести к 1) публично-частным («присяга» должностных лиц королевы, эквивалент русской крестоцеловальной записи); 2) делопроизводственным (писарские записи, «науки», решения, донесения и т.д.); 3) частно-публичным (челобитные, жалобы, ходатайства и т.д.); 4) частным письмам [35].

Немногочисленные попытки классификации материалов Литовской метрики не были основаны на видовых характеристиках [36]. Распространенным принципом классификации актовых источников является принцип тематический (деление «по содержанию», «по номиналам»). Это искусственная конструкция, в то время как «естественным» классом совокупности интеллектуальных продуктов является вид. Признаками вида исторических источников является общность «происхождения, содержания и формы» [37], и эти признаки изначально обусловлены функциями, заданными системой, в которой интеллектуальный продукт был создан [38]. Таким образом, вид является названием функции документа в системе [39]. Базовой социальной функцией для актов как вида исторических источников является договорная, хотя она сочетается с рядом других функций.

Грамоты королевы Боны православному духовенству сгруппированы искусственным образом, а именно на основании их общего происхождения (частная канцелярия королевы) и адресата (церковные корпорации и отдельные представители церкви). Подобная группировка – один из возможных способов тематической систематизации источников. Этот комплекс грамот (вновь остановимся на ставленных листах) может быть рассмотрен в рамках генерализирующей классификации актов [40]. Ставленные грамоты королевы Боны – это акты, возникшие в социально-экономической сфере отношений (тип), в результате правовых действий, состоявшихся между носителем ряда публичных прав в своих частных владениях и общественным институтом православной церкви (род), договорного способа воздействия (вид). В рамках детализирующей классификации ставленные листы – это разновидность договорно-законодательного подвида, представленная листами «на владычество», «на игуменство», «на священство», которые образуют подразновидности.

Целеполагание создания актовых источников обусловлено их основной социальной функцией, поэтому повторяемость их видовых признаков вполне очевидна и выявляема. А.С. Лаппо-Данилевский указывал на зависимость верной интерпретации источника от осмысления его видовой природы: «Правильное понимание общего смысла текста зависит от правильной квалификации его разновидности» [41]. Осознание видовой структуры интеллектуального продукта является одним из необходимых условий построения исследовательской гипотезы интерпретации [42]. Объективность вида по отношению к актам, как и к другим источникам, «заключается в том, что одинаковые или близкие по своей природе общественные отношения в разных странах порождают близкие по виду или разновидности документы» [43]. Так, синхронное распространение ставленных грамот (актов договорно-законодательного вида) в Московском государстве и Великом княжестве Литовском указывает на некоторое сходство функционирования правовой системы этих стран в сфере церковной инвеституры. На исследование сходных исторических процессов ориентирован структурный источниковедческий метод, который работает «при том условии, что присутствует триада необходимых составляющих: если удается найти функционирующую систему, определить единицу структуры, выявить правила функционирования этих структурных единиц в системе» [44]. Конфигурация видов исторических источников (в данном случае разновидностей актов) может становиться предметом компаративных источниковедческих исследований. Ставленные грамоты могут быть предметом как эволюционного (изучение структурных и содержательных изменений во времени), так и типологического сравнительно-исторического исследования (изучение синхронно существующих грамот Руси и Литвы).

А.С. Лаппо-Данилевский в своих построениях непоследовательно использовал термины «вид», «разновидность», «группа», исходя, вероятно, из синонимичности этого ряда. Его представления об «основных разновидностях» актовых источников носили скорее теоретический характер. Критике со стороны современников, в частности, подверглось отсутствие в его «Очерке…» выяснения конкретных «видов и разновидностей русских старинных актов» [45]. Деление актов на «удостоверительные» и «осведомительные», несмотря на свое распространение в отечественной и западной историографии, является сугубо условным и основано на широком понимании объекта дипломатики. Следует четче дифференцировать документы актового и неактового характера. Различение публично-правовых и частноправовых актов также не может являться универсальной моделью классификации в силу неоднозначности правового статуса многих средневековых (например, литовских) феодалов. С первой четверти XX в. отечественное актовое источниковедение проделало большой путь, однако работы А.С. Лаппо-Данилевского, как в области методологии истории, так и в области дипломатики, имеют непреходящее значение для современной науки, о чем говорят и переиздание трудов ученого, и переосмысление исследователями его идей.

Примечания

[1] См.: Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский – основатель русской школы дипломатики частного акта // Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов. СПб., 2007. С. 225-273.

[2] Румянцева М.Ф. Феноменологическая концепция источниковедения в познавательном пространстве постпостмодерна // Вестник РУДН. Сер. «Ист. науки». М., 2006. № 2(6). С. 5-17.

[3] Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008. С. 258.

[4] Там же. С. 346.

[5] Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. М., 2010. Т. 2. С. 38, 41.

[6] Там же. С. 42-43.

[7] Там же. С. 44-58.

[8] Там же. С. 58-62.

[9] Медушевская О.М. Теория и методология… С. 56.

[10] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов… С. 39.

[11] Там же. С. 40.

[12] Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988. С. 21.

[13] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики... С. 40-41.

[14] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 21.

[15] Там же. С. 24,19.

[16] Там же; Каштанов С.М. Очерки русской дипломатики. М., 1970. С. 15.

[17] Пташицкий С.Л. Описание книг и актов Литовской метрики. СПб., 1887. См. также: Kennedy Grimsted P. The «Lithuanian Metrica» in Moscow and Warsaw: Reconstructing the Archives of the Grand Duchy of Lithuania. Cambridge, Massachusetts, 1984.

[18] Бережков Н.Г. Литовская метрика как исторический источник. М. ; Л., 1946. С. 5-6.

[19] Методические рекомендации по изданию и описанию Литовской метрики. Вильнюс, 1985.

[20] Хоруженко О.И. Современные принципы публикации актов Литовской метрики // Археографический ежегодник. М., 2013. (В печати).

[21] Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 389 (Литовская метрика). Оп. 1. Кн. 18. Л. 32об.-33.

[22] Там же. Л. 102об.

[23] Там же. Л. 102-102об.

[24] Там же. Л. 131об.-132.

[25] Там же.

[26] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики... С. 117, 113.

[27] РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Кн. 36. Л. 28-29.

[28] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики... С. 61.

[29] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 146-147.

[30] Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. М., 1910. С. 95.

[31] См., напр., уставную грамоту волостям Усвят и Озерищи 1535 г. (РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Кн. 32. Л. 38-39).

[32] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 146.

[33] См., напр.: Шумаков С.А. Грамоты и записи // Обзор грамот Коллегии экономии. М., 1917. Вып. IV. С. 17; Коробков Н. Русская дипломатика // Архивное дело. 1939. № 1. С. 34-35; Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV-XV вв. М., 1951. Ч. 2 С. 63.

[34] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 151.

[35] Там же. С. 150-154.

[36] Ясинский М.Н. Уставные земские грамоты Литовско-русского государства. Киев, 1899; Хорошкевич А.Л. Жалованные грамоты Литовской метрики конца XV в. и их классификация // Источниковедческие проблемы истории народов Прибалтики. Рига, 1970. С. 47-75; Боряк Г.В., Абросимова С.В. Разновидности актовых документов Литовской метрики // Проблемы применения количественных методов анализа и классификации источников по отечественной истории. Днепропетровск, 1988. С. 85-89; Менжинский В.С. Феодальное землевладение в Белоруссии во второй четверти XVI в. : Автореф. дис. канд. … ист. наук. М., 1988.

[37] Каштанов С.М., Курносов А.А. Некоторые вопросы теории источниковедения // Исторический архив. М., 1962. № 4. С. 178; Каштанов С.М. Очерки русской дипломатики… С. 15.

[38] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 14-16.

[39] Медушевская О.М. Теория и методология... С. 216.

[40] Каштанов С.М. Очерки русской дипломатики… С. 14-25.

[41] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики... С. 100.

[42] Медушевская О.М. Теория и методология... С. 282.

[43] Каштанов С.М. Русская дипломатика… С. 149.

[44] Медушевская О.М. Теория и методология... С. 207, 212-213.

[45] Котляров Г.М. [Рец.:] Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов. Пг., 1920 // Русский исторический журнал. Пг., 1922. Кн. 8. С. 259-265.

Дискуссия

Всего комментариев: 0.

Участвовать в дискуссии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Книжные новинки

Каштанов С.М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси / С.М. Каштанов. – М. : Наука, 2014. – 674 с.

Майорова А.С. История культуры Саратовского края: культура Саратовского края до начала XX века. Часть 1. Саратов, 2013

Богдашина Е.Н. Позитивизм в исторической науке на Украине (60-е гг. XIX — 20-е гг. XX вв.). Харьков, 2013.

Богдашина Е.Н. Источниковедение истории Украины : вопросы теории, методики, истории : учеб.-метод. пособие. Харьков : Сага, 2012.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси : сравнительное исследование. М. : Ун-т Дмитрия Пожарского, 2012.

Швейковская Е.Н. Русский крестьянин в доме и мире : северная деревня конца XVI — начала XVIII века. М., 2012.

Традиционная книга и культура позднего русского средневековья : Труды Всероссийской научной конференции...

Просмотреть все

© 2010–2017, А.А. Бондаренко, Д.А. Добровольский, П.А. Дружинин, Н.Н. Иванова, Р.Б. Казаков, С.И. Маловичко, А.Н. Мешков, Н.В. Некрасова, А.М. Пашков, Е.В. Плавская, М.Ф. Румянцева, О.В. Семерицкая, Л.Б. Сукина, О.И. Хоруженко, Е.Н. Швейковская

Редколлегия:

Д.A. Добровольский,
Р.Б. Казаков,
С.И. Маловичко,
М.Ф. Румянцева,
О.И. Хоруженко

Адрес для переписки: ivid@yandex.ru

Лицензия Creative Commons
Это произведение доступно по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs (Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений) 3.0 Непортированная.

Хостинг: